--"А вотъ это," продолжалъ Емеля: "дочь ваша, прекрасная Махлаида, съ которою я намѣренъ прижить дочерей-бѣлоручекъ и сыновей-богатырей; а потому прошу покорнѣйше вашего Королевскаго отеческаго благословенія; а какъ народу изъ царства вашего перешло, за вами въ слѣдъ, по хрустальному мосту моему, весьма довольно, да притомъ и время для насъ дорого, то можемъ немедленно, избравъ, благословясь, посаженыхъ, приступить честнымъ пиркомъ да и къ свадебкѣ; дѣвишника же, прошу на этотъ разъ не взыскать съ насъ, не прогнѣваться, у насъ не будетъ; а я, какъ сталъ нынѣ разумомъ поумнѣе, умомъ посмышленѣе, накажу будущимъ дочерямъ своимъ бѣлоручкамъ, чтобъ онѣ потщились соблюсти построже всѣ повѣрья и обычаи земли нашей и безъ дѣвишника свадьбы не играли!"

Король съ радостію великою благословилъ молодыхъ, и хотѣлъ было уступить имъ Королевство свое и утвердить ихъ въ княженіи; но Емеля умница, снявъ шапку и отвѣсивъ одинъ поклонъ въ поясъ, другой въ полпояса, и замахнувшись еще на третій таковой же, отвѣчалъ: "Я двадцатый годъ на свѣтѣ бьюсь, перемаиваюсь и самъ съ собою не справлюсь; а я одинъ, и, кажись, самъ себѣ господинъ; такъ что жъ я стану дѣлать если ты на меня душъ, что волосъ на головѣ, навалишь? -- И за какую благодать стану я съ ними возиться, какъ сытой пёсъ съ краюхою, чтобы мнѣ здѣсь не было ни радости ни отдышки, да еще посулили бы и тамъ, на томъ свѣтѣ, не найти ни дна, ни покрышки? Нѣтъ, Ваше Величество, отецъ и батюшка и родитель нашъ, вспоминайте-ка лучше сами вы, царствуючи и здравствуючи о томъ, что было сказано вамъ мною, когда я былъ еще въ дуракахъ, о благолѣпныхъ и достохвальныхъ царедворцахъ вашихъ; пріосаньтесь, пріосмотритесь, а мнѣ дозвольте въ покоѣ жить да поживать совокупно со дочерью вашею, прекрасною драгоцѣнною Махлаидою; мы чета разгульная, земля наша привольная; покуда живы, сколько земли той въ горсть ни ухватимъ, сколько, походя, ступней ни накроемъ, вся наша, благопріобрѣтенная! А придетъ пора, что занадобится свой неизмѣнный уголъ, такъ найдется и родовое; отмежуютъ по неволѣ; съ брюхомъ, съ ногами, и самъ Нѣмецъ твой многоискусный, никого на тотъ свѣтъ не подыметъ!

"А пирушку задамъ я всѣмъ подданнымъ твоимъ такую, чтобы представить примѣрный приступъ и сраженіе; чтобы изъ пироговъ подовыхъ, здобныхъ и слоеныхъ были выстроены твердыни неприступныя, обнесены раскатами изъ крутой каши масляной, опоясаны тремя рвами широкими; въ первомъ медъ, въ другомъ пиво, въ третьемъ вина Фряжскія, а когда народъ твой пойдетъ на приступъ, брать твердыни мои съѣстныя, неприступныя, то пусть запасается зубами бычачьими, неутомимыми, языкомъ и зубами хлѣбосольными, утробою бездонною; онъ повиненъ испить три потока широкіе, пивомъ, медомъ, виномъ Фряжскимъ по самый край переполненные; поѣсть раскаты изъ крутой каши масляной; и доберется онъ тогда до пироговъ здобныхъ, слоеныхъ и подовыхъ, до луку, толокна и до квасу! А когда все сіе устроится и учредится, о томъ будетъ по всему царству твоему пущено отъ меня особенное повелѣніе и объявленіе! Въ ожиданіи чего и пишемъ:

"СЕЙ

РУССКОЙ ПОЛНОЙ СКАЗКЪ

КОНЕЦЪ."

--"Погоди!" закричалъ Емеля: "не пиши конецъ, безъ хвоста не родится и огурецъ. Вѣдь у меня никакъ братья были, двое! да еще и умники оба; гдѣ же они? позвать ихъ сюда!"

-- "А братья твои," отвѣчалъ посланецъ по учиненной справкѣ, "разжились было съ трехъ сотъ на три тысячи, да чужое добро въ прокъ не пошло. Какъ только разжились, такъ и не стали ладить промежъ собою, и раздѣлились. Одинъ вскорѣ позамотался, а другой накопилъ денегъ кучу. Одинъ сталъ пить съ горя, другой съ радости; оба запоемъ. Первый, горемычный, преставился въ одной рубашонкѣ, въ кабачишкѣ, подъ стойкою; другой, разгульный, Богу душу отдалъ въ губернскомъ городѣ, примѣромъ сказать въ Ярославлѣ, въ знаменитой растараціи Росславовой, когда воротился, о святкахъ, въ тонкомъ синемъ кафтанѣ, изъ-подъ качелей, отморозивъ себѣ ноги по колѣни и руки по самые локти!"

-- "Ну, быть такъ," сказалъ Емеля: "а кабы они волею Божіею, да скончались на моихъ рукахъ, такъ я бы покойникамъ отдалъ послѣднюю честь, похоронилъ бы ихъ, умниковъ, въ красномъ кафтанѣ, въ красной шапкѣ и въ красныхъ сапогахъ!" Ну, вотъ теперь, конецъ!

В. ДАЛЬ