--"Не скажешь никому," отвѣчалъ Емеля: "такъ я тебѣ, пожалуй, открою душу свою, разскажу всю подноготную! Я было, признаться, родился у отца да у матери умницею, такъ меня бабка подмѣнила -- я подкидышъ!"

--"Зачѣмъ ты народъ въ городѣ передавилъ?" спросилъ его Король. -- "Не я давилъ -- сани давили," отвѣчалъ дуракъ. "Да кто же виноватъ, когда они стоятъ, какъ лабазники на переторжкѣ -- рты разинувъ, глаза вылупивъ; ихъ дѣло отступиться!.... Здравствуй, подсолнечникъ!" продолжалъ онъ, повертываясь на брюхо и кивнувъ по-пріятельски головою на одного кавалера. -"Развѣ ты знаешь его?" спросилъ Король. -- "Какъ не знать, я всѣхъ ихъ знаю!" отвѣчалъ дуракъ. "Это міряне, родомъ дворяне; на шеѣ креста нѣтъ, а табакерка серебряная! Вотъ этотъ, что рожа сѣдымъ мохомъ поросла, это парень добрый: онъ съ нищаго суму сыметъ, когда самому занадобится; послѣдній кушакъ на глаголь отдастъ, а самъ по міру пойдетъ! они ребята дружные; да и не мудрено; клинъ плотнику товарищъ-- а рыбакъ рыбака далеко въ плесѣ видитъ! А этотъ, что пригладился, припомадился, такъ что и кованый комаръ на лбу не удержится, надакался, да натакался, до того, что оскомину набилъ-- какъ ретивая кобыла сухимъ ячменемъ: это -- наволока камчатная, да соломой набита! А ты что чужому смѣху смѣешься? Найди свой, немогузнайка, да и смѣйся! ты малый съ ногтемъ, черезъ волосъ посѣдѣлъ, а все прикидываешься олухомъ Царя небеснаго! Сѣдина въ бороду, а бѣсъ въ ребро! Онъ воду мутитъ, да рыбу удитъ -- будь плохъ, не подастъ и Богъ; ну да всего не переймешь, пріятель, что по рѣкѣ плыветъ; оставь поудить и дѣткамъ своимъ! А тотъ, что шапкой подъ мышкой мозоли натёръ, съ виду простъ, ходитъ за тобой, какъ за лисою хвостъ, а самъ звѣремъ въ лѣсъ глядитъ, походя хвалится, что на зиму обулъ тепло и своихъ и чужихъ, -- онъ, правда, построилъ на нихъ варежки шерстяныя, да дырья-то въ нихъ нитяныя! Я бы его пожаловалъ за это изъ поповъ да въ діаконы! Ну, да онъ, правда, и чисто строчитъ, и концы хоронитъ; --у него рыбы нѣтъ, нѣтъ! а поглядишь -- ушица есть!... Что? не любо? наморщились всѣ, словно голенища смазныя! -- Да, поговорка моя не крупичатая: она ржаная, хлѣбная; ваше пузо отъ нее и пучитъ и дуетъ! она -- быль, не быль; а у были гостила, да и къ вамъ, на печи, въ задатокъ, погостить пріѣхала! Она, по напутному обычаю, со мною побраталась, и служитъ нынѣ у меня на печи заурядъ-хозяйкою; а старуха помолоть, охулы на свою руку не положитъ; баба съ печи летитъ, семьдесять семь думъ задумаетъ!"

Въ это время Емеля увидѣлъ стоящую въ окнѣ терема Королевскаго прекрасную дочь Короля, драгоцѣнную Махлаиду, и, подумавъ про себя вскользь, что, кабы, по щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, да влюбилась бы въ меня прекрасная Махлаида? А потомъ, понукнувъ тѣмъ же заговоромъ печь свою, отправился во свояси: пріѣхалъ не здоровался, поѣхалъ не простился! Изба родимая его разступилась, печь стала на свое мѣсто и Емеля опять принялся за работу; спитъ-- съ него паръ валитъ, бока грѣетъ, да лукъ съ толокномъ уписываетъ: только пищитъ, да за ушами трещитъ!

Но у Короля въ золоченыхъ теремахъ стало тою порой нездорово. Драгоцѣнная дочь его, Махлаида Королевна, встосковалась по Емелѣ, что по суженомъ; возьми, да подай -- хоть роди, да подай!... Безъ ножа зарѣзалъ! всплакался тогда отецъ Король, на Емелю дурака, и велѣлъ позвать къ себѣ того чиновника своего, который въ первый разъ безуспѣшно за Емелею ѣздилъ. -- "Ты въ моемъ цвѣтномъ кафтанѣ ходить, ходишь," сказалъ онъ ему: "хлѣбъ-соль мою ѣсть, ѣшь; а службы моей служить не служишь -- такъ, если не хочешь быть тамъ, гдѣ и самъ чортъ рѣдьки не строгалъ, такъ поѣзжай, да привези мнѣ Емелю дурачка во дворецъ!"

Чиновникъ поѣхалъ, прибылъ въ ту слободу, гдѣ Емеля ему помеломъ усы нафабрилъ и пряжку почистилъ, высыпалъ старостѣ мѣшокъ пятаковъ, и велѣлъ ему заготовить столъ, звать Емелю къ себѣ и напоить его пьянымъ, до упаду, а потомъ укласть спать. Староста ослушаться чиновника того не посмѣлъ; по сказанному, какъ по писанному, сдѣлалъ и исполнилъ все; а когда дуракъ уснулъ, то чиновникъ связалъ его по рукамъ и по ногамъ, уклалъ пьянаго и соннаго въ сани свои и примчалъ во весь духъ въ престольный градъ и къ Королю во дворецъ. Король немедленно позвалъ къ себѣ одного заморскаго Нѣмца, искуснаго на всякія нечистыя издѣлія и чернокнижныя ремесла и художества, и повелѣлъ ему учинить немедленно такую замысловатую хитрость, чтобы пустить подъ облака закупоренную и засмоленную бочку, въ которой были засажены дочь Королевская и дурачекъ Емеля; ибо Король, за горячую и неприличную любовь ихъ, изволилъ непомѣрно разгнѣваться. И Нѣмецъ тотъ, вынувъ изъ живой севрюги пузырь, вставилъ въ него соломенку, раздулъ его въ три копны сѣна, изладилъ и привязалъ къ бочкѣ той, въ которой сидѣла дочь Королевская съ милымъ дружкомъ своимъ Емелею дуракомъ -- и бочка снялась съ мѣста и пошла подъ облака, словно стрѣла пернатая!

Махлаида Королевна плакала горько и обнимала во тмѣ непроницаемой предметъ жаркой страсти своей -- а дуракъ нашъ спалъ, спалъ, насилу выспался и отвѣчалъ прекрасной Махлаидѣ Королевнѣ, которая заклинала и умоляла его всѣми святыми высвободить себя и ее изъ неволи темной: "мнѣ и здѣсь тепло; не хуже печи, да только голова болитъ съ похмѣлья!" Но Махлаида Королевна начала, весьма жалобнымъ напѣвомъ и слезами, изображать печальное положеніе свое и разжалобила чувствительнаго дурака до того, что онъ рѣшился пособить горю ея, чтобы только избавиться отъ этихъ нѣжныхъ и жалобныхъ пѣсень; что скорѣе, то лучше!-- "И такъ" онъ тихо промолвилъ: "по щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, лети, бочка, за тридевять земель, въ государство тридесятое, на островъ пустынный, среди моря-окіана, и сядь тамъ на лужокъ, какъ на кровлю снѣжокъ -- а вы, клёпки, раздайтесь, разсыпьтесь; а ты, край чужой, гостей новыхъ принять и угостить изготовься; хлѣбъ-соль къ новоселью припасти позаботься!"

И бочка сѣла на луга шелковые, во цвѣты лазоревые; клепки разсыпались, и чета наша разгульная вступила во страну привольную; мало того что яствъ прѣсныхъ и пряныхъ, напитковъ сладкихъ и рьяныхъ, въ волю, но и чудесъ разныхъ припасено и приспособлено ко всякимъ нуждамъ и потребностямъ; стоитъ, напримѣръ, корова-- золотые рога, на одномъ рогу баня, на другомъ котелъ -- есть гдѣ помыться, попариться, на лбу промежъ роговъ выспаться! Но Махлаида Королевна стала просить неотступно возлюбленнаго дурака своего, чтобы онъ постарался и потрудился отстроить ей жилище, подобное тѣмъ, каковыми пользуются люди въ земляхъ и странахъ нашихъ; ибо всѣ эти чудеса хороши для праздника -- говорила она Емелѣ -- а въ будни намъ здѣсь отъ причудъ и дѣваться некуда! "По щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, станьте, палаты Венецейскія, бѣломраморныя, зеркальныя, золотыя, хрустальныя, среди острова нашего пустыннаго!" И палаты со всѣми причудами и барскими затѣями явились и стали. Но Махлаида Королевна, по той же пословицѣ, баба съ печи летитъ семдесятъ семь думъ задумаетъ, начала теперь просить Емелю дурака, чтобы онъ потщился открыть сообщеніе съ матерою землею; ибо какъ ни весело ей было жить съ Емелею, но все она безъ людей скучала и не могла притомъ одолѣть желанія своего увидѣться съ дражайшимъ родителемъ своимъ и Королемъ. Емеля дуракъ построилъ немедленно по щучьему велѣнью, по своему прошенью, безъ чертежей на планъ, профиль и фасады, хрустальный мостъ, на таковыхъ же сводахъ, украсилъ каменьями самоцвѣтными и перилами жемчужными, и вывелъ другой конецъ его прямо подъ парадное крыльцо Короля, отца родителя прекрасной и драгоцѣнной Махлаиды, а самъ хотѣлъ было съ нею немедленно пуститься, по новому мосту своему, въ путь-дорогу-- какъ вдругъ спохватился про себя, что всѣ люди, какъ люди, а онъ одинъ дуракъ; и что ему стыдно и совѣстно будетъ съ Королевскою дочерью въ люди показаться; а по завѣту покойнаго отца своего, нельзя даже на ней и жениться, доколѣ не сдѣлаешься умнымъ -- а что уже теперь безъ свадьбы дѣло не обойдется, это, сказалъ Емеля про себя, и я своимъ умомъ смѣкну, и кукса по пальцамъ перечтетъ! И такъ, пожелаю я еще разъ напослѣдяхъ, для себя ума палату, про свой обиходъ и про женину растрату, да и зарекусь, закаюсь, отъ щуки и отъ земскаго отчураюсь! По щучьему велѣнью, по моему прошенью, по земскому рѣшенью, стань я уменъ, молодецъ какъ орелъ и удалъ какъ соколъ! И сдѣлавшись немедленно умнымъ и пригожимъ, раздумалъ итти къ тестю своему и послалъ почетныхъ кавалеровъ, изъ числа дворни своей, пройти по новому мосту и звать Короля со свитою своею и челядью къ себѣ, на новооткрытый островъ, въ новоотстроенный дворецъ Венецейскій, на богатый пиръ. Король посланію сему изъ новаго царства весьма удивился, а еще болѣе, когда узрѣлъ неслыханный, и почти баснословный мостъ, стоящій радугою самоцвѣтною, одною пятою на островѣ среди моря-окіана, другою пятою на парадномъ крыльцѣ замка его -- и отправился въ назначенный часъ со свитою своею къ явленному, великоименитому, великодарованному царю-сосѣду своему, на пиръ.

Министры и Царедворцы Короля нашего, видя такое необыкновенное великолѣпіе, пышность и роскошное убранство, разсудили, что это долженъ быть непремѣнно Принцъ Лападійскій, поселившійся близъ царства ихъ на островѣ Вѣчнаго Веселія; и потому подходили къ нему съ подобострастіемъ и колѣнопреклоненіемъ.

Послѣ пышнаго обѣда, Емеля умница спросилъ наконецъ Короля, не узнаетъ ли Его Величество въ немъ стараго знакомца? "Лице пріятельское -- истинно пріятельское," отвѣчалъ Король, "а узнать не могу!"-- "Я тотъ самый молодецъ," сказалъ тогда Емеля умница: "который пріѣзжалъ къ вамъ въ гости на печи."

Царедворцы при этомъ словѣ всѣ до того изумились, что у нихъ, у всѣхъ, рожи вытянулись по шестую пуговицу!