Лин Дун-фын опустил глаза. Он не хотел выдать сыну того страшного возмущения, которое охватило его. Он подавил в себе бешенство. Он сказал тихим голосом:
— Если не хочешь быть помощником, возвращайся в Пекин, но помни...
Он не кончил, встал с кресла и вышел в другую комнату. Должно быть, он ждал, что сын бросится за ним, попросит у него прощения и вступит в обычную в Китае семейную артель, где старший в роде занимает наивысшее в служебной иерархии место... Но сын вернулся в Пекин.
Правые гоминдановцы изменили революции и захватили власть. Они захватили ее в тот момент, когда рабочие на фабриках концессионеров потребовали права на жизнь.
Они не поддержали рабочих. Они позволили японцам и англичанам расстреливать китайцев...
Когда окончательно выяснилась измена отца, Чен всенародно отрекся от него. Он выступил на митинге в университете и написал письмо в газету.
Больше у него не было отца. Предателя революции он не мог считать своим отцом.
Лин Дун-фын никак не отозвался на поведение сына. У него просто не было сына. С удесятеренной силой предался он своей новой деятельности: преследованию левых, своих недавних друзей и единомышленников.
Он был во главе трибунала, судившего революционеров, всем арестованным предъявлял он обвинение в коммунизме и подписывал смертные приговоры. Он не пощадил своего кантонского друга, учителя Лай Фу-аня, который приютил его в Кантоне, бедного и никому не известного, с которым немало провели они совместных ночей, открывая друг другу души, жаждущие справедливости. Говорят, что Лии Дун-фын особенно беспокоился, есть ли среди арестованных его друг. Он присудил его к смертной казни, отказав ему во всяких ходатайствах. И чтобы друзья Лая не могли подкупить тюремщиков и палачей, он приказал обезглавить его немедленно тут же, во дворе суда.
Перед смертью Лай, стоя со связанными руками у ямы, куда должно было свалиться его обезглавленное тело, сказал, обращаясь к любопытным, жадным до кровавых зрелищ: