— Люди проходят мимо нас, — сказал Якимото с горечью, — а мы живем в своих раковинах и не замечаем их.
«Он страдает, — подумал Ота. — Я виноват. Я был слишком самолюбив. В мире сейчас как никогда много лжеучений... Но неопытному уму лжеучения представляются гранями истины... Не обижаться мне на него нужно было, а с раскрытой душой прийти на помощь.»
— У тебя христианские мысли, Якимото-сан. Христиане кричат: нужно друг другу помогать. Но ты посмотри: разве они помогают друг другу? Я изучил христианскую историю. Ничего, кроме крови и нетерпимости. Разве не ясно, что любовь к человечеству — ложная идея и не может быть осуществлена. Любовь к человечеству! — Он улыбнулся. — Ложные идеи всегда превращаются в свою противоположность. Мы утверждаем: должна быть только одна любовь — к просветлению. Пусть каждый идет к нему своей дорогой. Какие же у тебя новые мысли, какие, по-твоему, новые высокие обязанности у человека на земле? Может быть, ты думаешь, что путь к просветлению один — через коммунизм?
Ота смотрел на ученика из-под сдвинутых бровей, желая показать прямо поставленным вопросом, что он нисколько его не пугается, что он может казаться серьезным только неискушенному юноше.
— Меня, — сказал Якимото запинаясь, — меня, буддиста, смущает европейская наука...
Несколько секунд они молчали. Ота пытался найти легкую ироническую фразу, зная по опыту, что она иной раз действует вернее глубокой философской мысли, но фраза не шла на ум. Забывшись, он смотрел на противоположную стену. Там, по обоям, в пестром сплетении лежали тени цветов. Вечерами, раздумывая над прожитым днем и прочитанными книгами, Ота любил погружать взоры в темноту комнатных теней. Но сейчас они не заняли его.
— Наука? — пожал он плечами. — Наука! Я изучил европейскую науку. Каждый день наука открывает новый закон, который опровергает все остальные, — вот что такое европейская наука. Для европейцев наука, может быть, и справедлива, но для японцев — нет: японцы выше науки.
Это была формула, неоспоримая для Ота. Древняя религия, синтоизм, пропитавшая мировоззрение японцев, в мозгу Ота превратилась в стройную, законченную систему.
— Синто! — сказал он. — Путь богов! Пусть наука опровергает синто сегодня, завтра она откроет закон, который подтвердит его. Будь спокоен.
Якимото молчал и опять, как в начале разговора, рассматривал цыновку. Разлад в нем зрел давно, но в последний месяц дошел до высшей точки. События, происходившие на его родине, опровергавшие синто и единственную цель жизни — просветление, заставили его заняться экономикой. Совершенно недостаточно было успокаиваться мыслями, что у каждого человека свой путь: у богача — власти и жестокости, у бедняка — повиновения, труда и страдания. Совершенно недостаточно было думать, что страдание есть ближайший путь к просветлению, потому что страдание чаще всего озлобляло человека и ввергало его в отчаяние. Якимото занялся экономикой, философией, наукой, и нарыв в нем созрел.