— Синто учит, — сказал он, — что японцы не похожи на других людей, свой род ведут от богов и живут для того, чтобы указать земле истинный путь. Какой же особенной жизнью живут японцы? Скажи мне. Мне кажется, японцы стараются быть американцами, англичанами, немцами, кем угодно. Ты помнишь проект в парламенте: японский язык запретить... вместо него ввести английский. Какой же это синто? Наконец, я тоже многое изучал. Очень многие народы выводят свое происхождение от богов. Где же тут японская исключительность? Ты меня спросил, не считаю ли я коммунизм единственным путем к просветлению? Я еще ничего не считаю, но я тебя предупреждаю: многие японцы посчитают его единственным путем.
Ота ожидал этих слов, он даже удивлялся, почему они так долго не сказаны, но все же они навалились на него, как обвал, как буря, которая стояла за стеной соседнего дома и, когда путник подошел к углу, вдруг ринулась на него. Он почувствовал, что задыхается, встал с колен и сказал хрипло:
— Будем отдыхать. Твои мысли страшны. Мысли страшны потому, что мыслями нельзя переубедить мысли. Твой дух изменил себе и заставляет тебя искать оправдания измене. Я думал, что движение дружеского родного сердца всколыхнет твою душу... Я ошибся...
Ота подошел к двери, долго-долго, не попадая, возился с зори, и, когда, наконец, пальцы ног ухватились за переплет, он одной рукой придержал полы кимоно, а другую протянул к ученику.
— Я хочу думать, что здесь — только болезнь, свойственная молодому возрасту. Ты увидишь, что ты ошибаешься: никогда японцы не пойдут за коммунистами.
У себя в комнате он засветил любимую электрическую лампу в форме молочной виноградной грозди и присел к столу. Случилось самое страшное — Якимото коснулась зараза. Болезни духа — страшная вещь, бороться с ними трудно, потому что больной не только не чувствует себя больным, но даже здоровее здоровых.
Выдвинул ящик стола, достал несколько записных книжек, куда он заносил замечательные мысли и слова. Вот слова императора двенадцатого октября 1881 года, в высокий день учреждения парламента:
«Наши предки, — сказал император, — на небесах следят за нашими поступками, и мы сознаем нашу ответственность перед ними за добросовестное исполнение наших высоких обязанностей в согласии с принципами и непрестанным ростом славы нашей, завещанной нам ими».
Это говорил император о себе, но ведь совершенно ясно, что это относится и к каждому его подданному.
Неужели когда-нибудь погибнут чувства, озаряющие Японию: благоговение к господину, благоговейное служение семье, благоговейное исполнение заветов предков? Неужели же вместо этого придут злоба, соперничество, нетерпимость?