— Человек изобретает, — сказала она, — как тебе не стыдно! Ты ведь не классная дама.
Студентки поссорились, — каждая считала себя правой. У обеих были сторонники. При перевыборах старосты часть курса голосовала за Зейд. Точилина обиделась. Она столько времени отдавала заботам о студентах, и такая неблагодарность! С трудом уговорили ее остаться на своем месте.
Она не могла преодолеть неприязни к Зейд, которая представлялась ей натурой неорганизованной, способной на поступки неосмотрительные и демагогические...
Зейд шла широкими шагами и все не могла успокоиться. «Я бы собрала всех, поговорила, я бы сделала так, чтобы студенты были для всех примером смелости, отваги... Мы же — молодежь! А она говорит «нездоровое сердце» и разрешает ей околачиваться на жиротопке. А Гончаренко, тот даже рад! По его мнению, только мужчины смелы! Отвратительная точка зрения!»
Она вошла в столовую.
Стены столовой были неплотно сшиты, и между досками, как искусные новоизобретенные швы, сияли золотые полосы воздуха. Галечный пол шуршал и скрипел под ногами. Некрашеные столы неколебимо погрузили в гальку свои толстые ноги. От стены к стене над столами на проволоке висели шесть больших ламп. Против входных дверей — маленькая эстрада, над ней, как знамя, пестрел лист стенгазеты.
Павалыч, курибанский старшина, сидел за крайним столом. На камчатские рыбалки он пришел из русской деревни пять лет назад. Тогда на рыбалках работало много японских рыбаков, и Павалыч, сам опытный рыбак, заинтересовался ими.
Особенно заинтересовали его курибаны — люди, которые в любой прибой принимали и отправляли лодки и кунгасы.
Прибой был страшной, сокрушающей силой, противостоять ему могли только человеческая ловкость и бесстрашие. И курибаны были ловки и бесстрашны.
На рыбалках укоренилось мнение, что русскому курибанская работа не по плечу. Японец — тот может, а русский — нет.