— Вот ты, товарищ Гущин, говоришь, что женщины спросят тебя: а как же дети? Мы можем устроить у себя не только детский сад, но и детский сад с интернатом, чтобы дети могли оставаться на ночь. Представь себе чистое белое здание, белые, выкрашенные масляной краской, кроватки, столовые, понимаешь ли, где все сияет... Маленькие столики, маленькие стульчики, картины по стенам, опытные педагоги... Неужели ты думаешь, что хоть одна мать откажется от такого счастья для своего ребенка и скажет: нет, пусть мое дитё сидит возле меня, хотя я ничему научить его не могу, кроме как: «Петька, не лазь. Петька, я тебе сколько раз говорила: не трогай этого!» — пусть сидит возле меня грязный, неученый, лазает по заборам и чужим огородам! Конечно, каждая мать скажет: «С удовольствием, товарищ Гущин, раз ты все там обеспечил, запиши и моего».
— Именно — «запиши и моего», — кивает головой Гущин. Мысль об этом благоустроенном детском саде самым настоящим образом волнует его. Он уже видит в своем воображении чистое белое здание и сотни ребят, играющих, кушающих, отдыхающих и приобретающих полезные навыки. Но чтобы не потерять нужного для продуманного решения хладнокровия, он говорит сдержанно, и прозаически:
— Да, брат, вырвать ребят из-под собственнического влияния семьи полезно.
В пологой долине, в десяти минутах ходьбы от завода, виднелись безобразные кирпичные скелеты с черными пятнами окон и дверей.
Обратить эти отсыревшие здания в сияющий детский дворец невозможно: нужны материалы, рабочие руки, время — все то, чего нет.
Но в стороне от скелетов, на обширной площадке проступали сквозь чащу шиповника, сирени и черемухи очертания одноэтажного особняка.
Он сохранился недурно.
Гущин пишет еще десять минут, потом говорит:
— В общем согласен. Все силы отдам. Идея умная. Боюсь только одного: намылит мне голову за эту затею товарищ Свиридов. Скажет: друг мой, несвоевременно... эк куда рванул!
— Почему же несвоевременно?