Пароход вздрагивал, уменьшая ход. Кто высовывался в иллюминатор, кто тащил вещи на палубу...
Цао и Сей нетвердыми после морской качки ногами сбежали по трапу. Перед ними над бухтой извивалась Ленинская, гудели трамваи, мелькали автомобили, европейская толпа переполняла тротуары. Цао не имел особенной причины любить европейцев и немного смутился. Но Сей толкнул его в бок и подмигнул: не беспокойся, мол.
Пассажир первого класса китайский гражданин Лин Дун-фын тоже оставил пароход. Но он не торопился. Он сошел медленно, осматриваясь. И на набережной долго стоял, продолжая осматриваться. Знакомых не было. Вверху, на Ленинской, исчезали синие фигуры приехавших каули[4].
После парохода земля ощущалась чрезмерно жесткой, колени дрожали и против воли хотелось покачиваться.
Лин Дун-фын нанял извозчика и отправился на Бородинскую улицу к серому каменному особняку, обнесенному высоким сплошным забором, с «приветливой» надписью на калитке: «Осторожно! Во дворе злые собаки!»
Приезжий постучал в ворота. За деревянной стеной зашаркали мягко обутые ноги, щелкнул засов, калитка приотворилась, выглянуло сморщенное лицо старика-китайца. Гость сказал несколько слов и перешагнул порог.
Двор был просторен и чист, под окнами цвел шиповник. Собак во дворе, однако, не оказалось.
Лин Дун-фын прошел полутемную комнату, обставленную по-европейски, и во второй увидел моложавого, с круглым флегматичным лицом, мужчину в национальной одежде: черных шароварах и черном шелковом халате.
— Ваш, почтенный, возраст? — спросил кланяясь приезжий.
Хозяин ответил и, в свою очередь, осведомился о возрасте гостя.