Святой Куст жил в старой казарме, превращенной в общежитие. Казарма помещалась на кольце военного шоссе, там, где оно, покружившись между вершин, решительно и прямо скользит к бухте Горностай.
За шоссе спускается к Уссурийскому заливу широкая, пышная травяная долина. И если идти к заливу напрямик, как летит птица, можно добраться до залива через двадцать минут (хотя из окна Кустовой комнаты благодаря чистоте воздуха залив кажется под самым шоссе), а если идти по тропинке, по краю долины — час времени. Чем ниже падает долина к морю, тем выше поднимаются соседние сопки и на берегу стоят огромные, утесистые, упираясь в залив могучими каменными коленями. Тела их, изъеденные ветром, туманом и солнцем, облюбованы птицами для гнезд. На той стороне залива Сихотэ-Алиньский хребет высоко и сурово замыкает знаменитую Сучанскую впадину. По взморью проходят корабли, оставляя медленно тающий в воздухе коричневый дым. Со взморья бьет солнечная полуденная рябь, — тогда на океан, не прищурившись, нельзя смотреть. Но оттуда плывут и туманы, и обитатели общежития раньше других видят его мраморные крутые глыбы.
Куст владел домиком на Первой Речке, построенным двадцать лет назад, когда охотник окончательно остался в городе. В тесном теплом домике, со смородиной и крыжовником в палисаднике, с грядами огурцов, капусты, помидоров и дынь в огороде, жили теперь два сына и две дочери бригадира.
Куст переселился к Уссурийскому заливу в отдельную комнату в позапрошлом году после женитьбы сыновей. Первая причина — теснота, вторая — сорокапятилетний мужчина захотел учиться, а для ученья нужно было одиночество. Дело началось с общеобразовательных лекций в заводских кружках.
Знания, приобретаемые им, поразили его необычайностью. Он привык думать, что жизнь неизменна: всегда охотились в тайге тигры, рыси и волки, всегда с легким хрустом проходили сквозь чащу пантачи[28], всегда хозяйничал в мире человек... А оказывается...
Многие относились к научным сведениям, как некогда к сказкам: удивлялись и верили в них, как верили в леших и в людей с песьей головой.
Верили, но продолжали видеть мир в прежних взаимоотношениях.
Куст отнесся к знанию всерьез. Сначала он пытался связать с ним разбитые куски старого мировоззрения, но чем дальше, тем это становилось труднее и, наконец, стало явно невозможным. Когда-то, в детстве, настоящим народом он считал только русский народ. Остальные, конечно, были тоже люди, но как-то не совсем люди. Потом, особенно в годы гражданской войны, для него стал естественен другой взгляд — братство рабочего класса всех народов. Хотелось проникнуть в душу каждого: корейца, нанайца, китайца. На жаргоне тихоокеанского побережья Куст начинал с ними дружескую беседу. Но бедный жаргон не содействовал подобным беседам. «Надо изучить языки, — вздыхал каждый раз Куст: — стыд, живут люди рядом, а не понимают друг друга...»
Думал, думал и принялся за китайский язык. Знай он мнение ученых о сложности этого языка, он, возможно, и не приступил бы к нему. Но китайцы — люди как люди и говорят, как все, только по-своему. Начал, и занятия держал втайне, мечтая однажды поразить товарищей.
Кроме китайского, изучал математику и физику. Человек большого житейского и практического опыта, он близко сошелся с руководителем заводского общеобразовательного кружка и с ним проходил теперь курс второй ступени.