«Хороший мужик, — думал Куст, всматриваясь в суровые птичьи глаза, — не выпущу я тебя, старик, не выпущу».
СОЛИДАРНОСТЬ
К девяти часам утра с крутых улиц Рабочей и Матросской слободок, из далеких общежитий Горностая и Улисса торопились празднично одетые люди с мешочками, корзинками и камышевыми харчевками.
Прошла женская физкультурная команда в полосатых майках и в таких же полосатых коротеньких юбочках. Прошли футбольные команды: русская в пунцовых майках и трусах, китайская — голубая. Впереди пунцовой шагал Графф.
Утренняя улица приветлива: каждый знает, какое сокровище утренний свет. Он не горяч и не ярок, но он имеет незаменимое свойство освещать все с необыкновенно привлекательной стороны. Трамваи переполнены. И гул их, настойчивый и торжественный, вполне соответствует той энергии, которая чувствуется в каждом человеке.
На Комсомольской пристани, всюду — на бревнах, ящиках, на шлюпках и камнях — живая веселая толпа.
У причальных тумб смешались майки всех цветов, блестят загорелые руки, шеи, лица. Оттуда ударил подрагивающий тенор Граффа: «Я вчера к тебе ходил да ходил»... и хор подхватил: «Да ходил, а быть может, не ходил, да не ходил...»
Во избежание неорганизованной посадки пароход отделяет от берега полоска зеленой тяжелой воды.
На борту показался Гущин, за ним буфетная бригада в мешках и ящиках тащила все потребное для буфета.
Шапку, уходя из дому, он надел, но теперь был без шапки и все не мог вспомнить, где она: то ли в хлебопекарне, то ли в ЦРК.