Они смотрели друг на друга.
— Я читал тоже, — тихо ответил Бункицы.
— Вот видишь какие дела, — рассказывал он Юмено, — один синдо! Немного, совсем немного, но все-таки один синдо — хорошо. Читал Маркса! Какой удивительный синдо.
Он опять стал курить.
— А они? — кивнул он в сторону работниц. — Ты смотришь на них? Иногда мне хочется крикнуть им: «Растворяйте двери, выходите на берег моря, будущие жены и матери, сбрасывайте грязную, жирную одежду, сбрасывайте подальше, потому что из-за запаха рыбы нельзя разобрать вашего естественного запаха. Потому что краснота усталости, покрывающая ваши глаза, грозит навек уничтожить блеск радости».
Он говорил тяжело, со сжатыми челюстями, собственная его жизнь вставала перед ним. Юмено смотрел на него с удивлением.
— Бункицы, ты еще совсем не стар!
— Я никогда не буду стар. Когда обида делается ненавистью, человек не стареет. Я много скитался, но не на собственной яхте, а в трюмах кочегарок, с тележкой, с тачкой. Я работал в шахтах, в гаванях, и что я могу сказать о своей жизни? Чему я научился? Я научился ненавидеть. Сначала я ненавидел всех, у кого был хлеб, у кого не умер сын, не пропала жена. А потом я стал ненавидеть с разбором. Теперь я знаю, почему мы с тобой бездомны и несчастны.
К вечеру — тучи по небу, по океану, по земле. У них длинные паучьи ноги-стоноги: дождь.
Кунгасы исчезли, даль исчезла. Океан взлетал у берегов устало и мрачно, явно исполняя никому не нужную, давно надоевшую обязанность. Невода пустовали третий день, рыбаки отдыхали в бараках.