Добыча была ничтожная: один соболь, три горностая! Она не стоила ровно ничего. Но пусть на Камчатке знают, что Старый Джон на Камчатке.
— Тебя очень ругает молодой Елагин, — заметил Николай.
— Мало спирта и богатств отдал я его отцу? Его отца я сделал самым богатым человеком!
— Елагин очень ругает тебя. — Слова Николая становились все бессвязнее. Он прилег, положив голову на мешок.
— За что же он меня ругает?
— Очень ругает, всем говорит: ты вор, брал много соболей за самую маленькую дрянь... Он много чего говорит... Убийца ты, говорит!
Николай закрыл глаза.
— Елагин негодяй! — сказал Джон, но Николай уже не слышал его, — он храпел.
Старый Джон вышел из палатки. Солнце садилось. Снежные горы потеряли ослепительную белизну и явно тяжелели. Ближайшая часть луга заросла фиолетовыми ирисами. Ниже, где горячий ручей делал петлю, огибая высоко вскинувшуюся желтую скалу, прошло стадо горных баранов. Жаль, не было под рукой ружья, надо было свалить барана. Старый Джон не любил охотиться, но сейчас он свалил бы барана. Он чувствовал, как в душе его поднимается настоящая ненависть к Елагину, коряку, мальчишке, нечеловеку, который смел о нем, Джоне Айресе, сказать, что он вор и убийца!
— Коряк! Исключительный подлец! Забыл, что он коряк!