Но иногда спасения не было. Огурец по своей разбойничьей привычке приходил загодя, поджидал где-нибудь за углом и потом настигал у дверей. Наконец, мрачность Греховодова разразилась бурей. Он прикрыл рукой рот и спросил шепотом:
— Для кого ты, милый, стараешься?
И так как Огурец, не понимая, молчал, он продолжал, с каждым словом отчетливее и злее:
— Уссурийская республика! А, может быть, уссурийский царь-батюшка?! Помнишь, об этом титуле мечтал еще атаман Семенов? Сознайся, ты хочешь уссурийского царя-батюшку. Нет? Ты согласен и на республику? Отлично! Но представь себе, что ты добился победы, и Уссурийская республика провозглашена. Республика купцов, офицеров, попов. Друг мой, что будет? Тысячи эмигрантов бросятся сюда, из недр публичных домов, официантских и полицейских участков. Они прилетят, прибегут, приползут. Им все будет мало. Ты будешь разорван в клочья. Почему? Да просто потому, что ты жил с большевиками. Тебе не будут верить. Тебя сочтут за агента Коминтерна. Тебя посадят в застенок. На этом закончится твоя карьера. Ты понимаешь: таков век!.. К чорту политику! Понял? К чорту! Деньги и независимость! Вот знамя! Вот лозунг! Если имеешь сто рублей, беги за границу... Куда-нибудь в Аравию, в Патагонию, на остров Цейлон! Ты приходишь ко мне и в простоте своей думаешь: Илья занимается политикой! Понял: к чорту политику! Я занимаюсь собой! Я ничего знать не хочу, кроме себя... Я хочу денег любыми способами! Я хочу жрать ананасы и сидеть под пальмой... И я этого добьюсь!..
Огурец сидел с поднятыми плечами и вытаращенными глазами. Он соображал и не мог сообразить.
— Неужели ты такая сволочь? — спросил он и ушел, не прощаясь, тяжело стуча сапогами.
Появился он неожиданно на следующий день. Ничего не было в нем от прежнего, сознающего свою второсортность человека.
— Хотя ты и сволочь, — начал он сразу, — а тебя надо использовать. Я говорил о тебе кое с кем. Ты, действительно, невинен, как кастрат.
— С кем это ты говорил? — попытался Греховодов взять прежний иронический тон. — С китайцем?
— Хотя бы с ним. Кому ты служишь? Большевикам? Но ведь ты ненавидишь их. Нам? Но ты и не с нами, ты — моллюск. Ты сказал: «Я занимаюсь собой».