Посещение взволновало всех. Оптимисты надеялись не только на улучшение, но и на освобождение.
Женщина, болевшая тифом и, несмотря ни на что, выздоравливавшая, сказала мечтательно:
— Консул! Консулов уважают. Он заставит их относиться к нам по-человечески.
Прошло три, шесть, десять дней. Все оставалось по-прежнему. Вечером с разносчиками чумизы пришел полицейский и бросил газету:
— Читайте! Желанные для вас новости!
В «Гунь-бао» было напечатано письмо Штоббе. Миронова громко читала его:
«Я, германский консул, посетил заключенных в концлагерях. Да, некоторые неприятности есть, но ничего особенного. Нельзя требовать, чтобы китайские тюрьмы были столь же образцовы, сколь и тюрьмы цивилизованных народов. До образцовой тюрьмы народы дорастают постепенно».
В конце крупным шрифтом Штоббе объявлял: он защищает только имущественные и материальные интересы. В политику он не вмешивается. Аресты и так называемые «зверства» всецело входят в область политики и, следовательно, его не касаются. Напрасно по этому поводу подавать ему какие-либо заявления и требовать от него чего-либо.
— Вот ваш консул, — сказала Миронова Чену. — Впрочем, чего можно было ожидать? Буржуазное человеколюбие! Есть ли на свете что-нибудь более лицемерное? Газета!.. — Она посмотрела на листок «Гунь-бао» в своих руках. — Бумага... очень хорошо! К чорту консула! Мы с вами, Чен, самые здоровые. За дело!
Она кинулась к стене и стала сбрасывать червей. Она сметала их газетой, как шваброй, и давила босыми ногами.