По окончании заседания ко мне подбежал с искривленным от бешенства лицом Терещенко и, швырнув свой министерский портфель на стол, прошипел: "Вам нужен мой портфель? Берите его! Я не стану за него цепляться".
Видно было, что человек от злобы не помнит себя. Я сухо ответил: "мне ваш портфель не нужен; но если вы не можете вести политику мира, то, конечно, вам надо с поста министра иностранных дел уйти". Терещенко молча забрал свой портфель и вышел из комнаты.
Я был доволен. Мне казалось, что дело преобразования правительства в желательном для нас духе сделало большой шаг вперед. Но прошло несколько дней, и стало известно, что уходит--только не Терещенко, а Верховский. Правительство, возглавляемое Керенским, не только "отделяло" себя от "левой" части Совета Республики, но явно шло ей наперекор. Это сказывалось и во внешних признаках: не только у меня, но, сколько мне известно, и у многих вождей с. р-ов--Гоца и др.--в это время почти прекратились какие бы то ни было личные, неофициальные сношения с членами правительства. И не только отсутствие наших лидеров в составе правительства было тому причиной, а именно глубокое расхождение в самых основных вопросах политики. У нашей партии был еще, правда, в это время представитель в составе правительства -- К. Гвоздев (Известный социал-патриот и "деятель" гучковских военно-промышленных комитетов, созданных во время войны. Ред). Но он был поглощен своим ведомством--министерством труда и "политической" фигурой был в этот период в весьма малой степени.
II.
Между тем, атмосфера сгущалась все больше и больше. Большевистская опасность нарастала с часу на час. В воздухе пахло грозою.
Я не знаю, насколько прав Керенский, утверждая, что "стратегические планы" некоторых правых кругов сводились к тому, чтобы "не препятствовать успеху вооруженного восстания большевиков" и лишь "после падения ненавистного Временного Правительства" подавить большевистский "бунт", для чего нужно будет "3--4 недели".
Мне со стороны "правых" о таких планах слышать не приходилось. А слышал я другое. Когда в кулуарах предпарламента велись разговоры о грозящем восстании большевиков, и мы настаивали на том, что только осуществление предлагаемой нами программы может предупредить восстание или осудить его на неудачу, то правые (торгово-промышленники, кадеты и, особенно, казаки), совершенно не стесняясь, признавались, что желают, чтобы большевики выступили возможно скорее. Но мотивировали они это свое желание не расчетами на свержение Временного Правительства и триумф большевиков, которые-де потом очень скоро провалятся под напором "здоровых элементов" русского народа, а, как раз наоборот, своею уверенностью, что в открытом бою большевики немедленно же будут наголову разбиты "верными долгу частями гарнизона". Правые, несомненно, мечтали (и не скрывали этого) о "сильной власти" в корниловском духе, но добиться этой власти они думали не тем, что свергнут Временное Правительство руками большевиков, а тем, что "спасут" его силами военщины и уже затем, как победители мятежа, продиктуют ему свою волю и преобразуют в своем духе. Они мечтали, словом, о том, чтобы теперь довести до конца то, что им не дала доделать ненавистная революционная (т. е. советская) демократия в июльские дни, то, что не удалось--из-за противодействия все тех же советских сил--в августе Корнилову.
Повторяю, я лично был осведомлен о планах "правых кругов" именно только в одном направлении и думаю, что Керенский падал жертвой странной аберрации, когда, сводя все свои заботы о борьбе с большевиками к "разработке подробного плана подавления мятежа" в штабе Петрогр. военного округа и к "срочному" вызову эшелонов с фронта, т. е. исключительно к мероприятиям военно-технического свойства, полагал, что этим самым противодействует планам правых и ведет борьбу "на два фронта" (Очень сомнительно, чтобы Керенский на самом деле руководился такими соображениями. Он уже всецело был поглощен борьбой с "большевистской опасностью". Разговоры же о борьбе с правыми нужны были ему лишь для очистки остатков своей "демократической" совести и поддержания падающего авторитета. Ред.). Но он, кроме того, с моей точки зрения, -- и на этот раз вместе с "правыми кругами" -- падал жертвою опасной иллюзии, когда воображал, будто в гарнизоне ли, на фронте ли может найти какие-то "верные части", готовые по .мановению руки Временного Правительства пойти в бой с большевиками -- за что? За мир, в достижении которого через правительство Керенского они отчаялись? Или за землю, судьба которой оставалась все нерешенной до далекого и смутно представляемого себе Учредительного Собрания? Может быть, ошибался не Керенский, а я. Но я и тогда думал, и теперь думаю, что, если в июле еще были "верные части" (вроде пресловутых "гродненских гусар"), которые готовы были начисто "расправиться" с большевиками, то в октябре таких частей уже не было. Поэтому, если в июле приходилось противодействовать слишком ретивой "расправе" (Меньшевики, как известно, являются сторонниками "деликатных", "не слишком ретивых" расправ с "бунтующими" рабочими. В июльские дни они и дали пример такой деликатной расправы. Ред.), чтобы не сыграть в руку военной диктатуре, то в октябре надо было опасаться вызывать части с фронта--и даже казаков--уже просто потому, что каждая вызванная "часть" легко могла стать лишним орудием в руках большевистского восстания.
Об этом убедительно говорили уже и опыт с вызванными с фронта "самокатчиками", которые в какую-нибудь неделю "разложились" чуть не до полного "большевизма". Об этом очень скоро должен был засвидетельствовать печальный опыт самого Керенского с его походом на Петроград.
А. Ф. Керенский, по видимому, и сейчас все эти неудачи свои приписывает исключительно либо злоумышлениям отдельных лиц против него, либо несчастным "случайностям" и "недоразумениям". Ни я, ни с. д. фракция предпарламента, ни наши единомышленники в других фракциях, к сожалению, не были в состоянии "смотреть и видеть, слушать и слышать" так, как это было желательно и Керенскому, и правым. Для нас было аксиомой, что пытаться бороться с большевиками чисто военными средствами было нелепо не только в силу "запутанных" соображений, по уверению Керенского, "обыкновенным смертным мало понятных в существе своем", но и просто в силу того факта, что таких средств в это время у правительства не было и быть не могло. Для нас было аксиомой, что если еще можно было противопоставить что-либо большевикам с надеждой на успех, то только определенную политику, которая собрала бы вокруг правительства недостающие ему силы и позволила бы ему с их помощью противодействовать насилию большевиков.