Читатель может теперь сам понять, с каким чувством слушали мы речь Керенского в памятное утро 24 октября, когда, явившись в Совет Республики, он потребовал себе слова для "срочного сообщения".
А. Ф. Керенский так передает содержание этой речи:
"Получив слово, я заявил, что в моем распоряжении находятся бесспорные доказательства организации Лениным и его сотрудниками восстания против Революционного Правительства. Я заявил, что все возможные меры для подавления восстания приняты и принимаются Временным Правительством; что оно будет до конца бороться с изменниками родине и революции; что оно прибегнет без всяких колебаний к военной силе, но что для успешности борьбы Правительству необходимо немедленное содействие всех партий и групп, представленных в Совете Республики; нужна помощь всего народа. Я потребовал от Совета Республики всей меры доверия и содействия".
А. Ф. Керенский, сколько я помню, вполне правильно и исчерпывающе передает содержание своей речи. Прибавлю, что произнес он ее с свойственным ему большим пафосом и с особенным пафосом несколько раз повторял, что правительством уже отдан приказ об аресте "государственного преступника Ульянова-Ленина". Но чем с большим пафосом говорил Керенский, тем более удручающим было впечатление, производимое на нас его речью. Вот уж подлинно можно сказать, -- нам было бы смешно, если бы не было так грустно! Грустно и ввиду общего политического положения, грустно и лично за Керенского, который, при всех своих благих намерениях и искренней преданности делу свободы, так очевидно с закрытыми глазами катился в пропасть.
Немедленно после своей речи Керенский, по его словам, "вернулся в штаб к прерванной срочной работе", уверенный, что "не пройдет и часа", как он получит сообщение о всех решениях и деловых начинаниях Совета Республики в помощь Правительству. Каких именно "деловых начинаний" ждал Керенский от этого органа, при его же содействии превращенного в безвластный и бессильный "парламент мнений", он конкретно не говорит. Из дальнейшего видно лишь его разочарование и огорчение по тому поводу, что "боевые силы с. р. и меньшевиков не были вовремя мобилизованы". Я не решаюсь, однако, приписывать Керенскому чересчур уж наивную мысль, будто этих "боевых сил" было достаточно для победы над петроградским гарнизоном, кронштадтскими матросами и пушками "Авроры", находившимися в руках большевиков (Со свойственной ему скромностью Ф. Дан умалчивает еще об одной, "находившейся в руках большевиков", силе -- о петроградском пролетариате и его красной гвардии. С разрешения Ф. Дана мы восполняем этот досадный пробел. Ред.). Очевидно, все "деловые начинания", которых А. Ф. Керенский мог ожидать от Совета Республики, сводились к чисто политическому акту -- к резолюции, выражающей "всю меру доверия" правительству и одобряющей все его действия.
Правы ли мы были или не правы, -- об этом каждый может судить по-своему. Но, я думаю, и "обыкновенным смертным" после всего рассказанного выше будет понятно, почему такого политического акта совершить и такой резолюции принять мы не могли. Мы готовы были содействовать правительству в его обороне революции, но мы никоим образом не могли свести это "содействие" к тому, чтобы укреплять правительство в его ослеплении и собственными руками подталкивать его к пропасти, в которую оно и без того катилось слишком быстро. Наоборот. Мы считали своим долгом в последнюю минуту еще раз указать правительству путь, на котором только и может (если вообще еще может) быть спасение, и подтвердить ему, что на этом пути мы действительно готовы идти с ним до конца.
В этом именно духе и был составлен мною проект резолюции, которую Керенский характеризует, как "никому не нужную, бесконечно длинную, запутанную, обыкновенным смертным мало понятную в существе своем". Очень может быть. О литературных достоинствах своего произведения спорить не буду. Но для того, чтобы сделать ее "понятною" если не "обыкновенным смертным", то хоть Временному Правительству и его председателю, и служила та "историческая" беседа, о которой повествует Керенский. Но прежде чем перейти к ней, скажу еще несколько слов о предшествовавших ей событиях в недрах Совета Республики.
Смысл моей резолюции, резко критиковавшей большевиков, сводился к тому, что для успешного противодействия им необходимы решительные акты в области борьбы за мир, перехода помещичьих земель в руки крестьян и ускорения созыва Учредительного Собрания. Только такие меры вырвут почву из-под ног большевиков, эксплуатирующих в своих целях настроения разлагающейся, на 99/100 крестьянской армии, и дадут в руки правительства силы, достаточные для противодействия всяким попыткам насильственного его низвержения.
В нашей фракции точка зрения на совершавшиеся события была уже настолько определенна и однородна, что принятие этого проекта резолюции не потребовало большого труда. Приняли его и меньшевики-интернационалисты (группа Мартова), державшиеся тогда обособленной фракцией.
Не так обстояло дело в других фракциях. Из сделанных уже выше замечаний о составе, группировках, настроении Совета Республики ясно, почему невозможно было собрать большинства за такую резолюцию без "бесконечных" споров. В частности, очень сильна была оппозиция во фракции с. р., где довольно большое крыло готово было пойти навстречу требованиям Керенского. Однако другая часть фракции с. р., с А. Р. Гоцем во главе, упорно боролась за ту же самую точку зрения, которая была формулирована в нашей резолюции.