("Вехи". Сборник статей о русской интеллигенции)
О сборнике "Вехи" уже много писали, и почти все писавшие подчеркивали, какую беспримерную теоретическую неряшливость, если не прямую недобросовестность, обнаружили авторы сборника в своем произведении. Мы не будем останавливаться на этой литературно-теоретической стороне дела. Слишком очевидно противоречие отдельных авторов не только в характеристике "интеллигенции", но даже и в определении того, что такое интеллигенция, которую они старались критиковать. Слишком очевидна и та манера плохих газетных фельетонистов, которую они пустили в ход, путая годы, эпохи, поколения, произвольно отбирая одни черты "интеллигенции" и отметая другие, вырывая эти черты из их общей связи и исторической обусловленности, предъявляя их читателю без прошлого и без будущего, выдавая часть правды за всю правду и тем обращая в ложь и те крупицы истины, которые содержатся в их характеристике умственного и психологического склада кружковой интеллигенции, отождествляемой ими с "интеллигенцией" вообще. Слишком очевидно, наконец, что причиною всеобщего "нежелания" ("неспособности" -- скромно заявляет смиренный Николай Бердяев!) критиковать "Вехи" "по существу" является отсутствие в сборнике сколько-нибудь серьезного "существа", кроме плохого публицистического памфлета. Нельзя же требовать от критики, чтобы она исписывала груды бумаги для распутывания клубка ребяческих софизмов, которые и без того очевидны, или для опровержения их "мыслей", которым отроду тысяча лет и которые уже тысячу раз были опровергнуты! Не может русская литература вернуться в первобытное состояние -- к "простой, грубой, но безусловно здоровой и питательной пище" в виде "Моисеева десятословия" (С. Булгаков) по той только причине, что такое "опрощение" понадобилось гг. Струве и Кo для "теоретического" обоснования своей новой политической позиции!
В выяснении этой политической позиции и обращенном к интеллигенции призыве встать на нее и заключается настоящее содержание сборника, который совершенно напрасно носит подзаголовок "Сборник статей о русской интеллигенции". В этой же позиции -- единство сборника вопреки всем бросающимся в глаза противоречиям и путанице. В ней же, наконец, и интерес "Вех", поскольку она не только характеризует новый этап в развитии известной группы писателей, но и является одним из симптомов общего кризиса, переживаемого русскою общественностью.
Общей политической позицией, "общей платформой" авторов сборника "является признание теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития, в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства". В такой общей формулировке "платформа" эта не только не оригинальна и не нова, но, можно сказать, идея "личного совершенствования" и "личного подвига" в качестве основной, первичной задачи и во всем мире, и у нас, в России, выдвигается с правильностью закона природы каждый раз, когда терпит крушение то или иное сколько-нибудь широкое общественное движение, направленное на завоевание новых "начал политического (или социального) порядка".
Еще в XVII и XVIII веках под влиянием указанной выше причины эта идея возникала в мистико-сектантской оболочке в различных слоях то дворянства, то крестьянства. В философско-эстетической форме она выдвинулась в конце 20-х годов под влиянием крушения декабристов и надолго окрасила собою умственные и литературные течения русского общества. Наконец, и 80-е годы, эпоха краха народовольчества, увидела расцвет той же идеи в этическо-религиозной форме толстовства и психологически родственных ему течений.
Точно так же не ново и то сочетание "личного совершенствования" с "культурной работой", которое выдвигают авторы "Вех". В такой общей форме опять-таки "культурничество" всегда сочеталось с проповедью "личного совершенствования". Достаточно напомнить, что на путь "культурничества" вступили и обличаемые авторами "народники" в 70-е годы. И это "культурничество" было внутренне, психологически связано с толстовскою проповедью "личного совершенствования".
Наконец, не ново и то, что на практике проповедь "личного совершенствования" сводится к санкции "существующего порядка", каков бы он ни был, со всеми его безобразиями, к отказу от систематической и продуманной политической и социальной борьбы, к безыдейному и беспринципному отношению к политическим и социальным вопросам. Ибо эти вопросы сваливаются в кучу безразличного "прочего", которое "приложится" к "царству Божию", пребывающему "внутри нас". И г. С. Булгаков, напр<имер>, не прибавляет ни одной новой черточки к общему смыслу культа "личного подвига", когда рекомендует в качестве "истинного подвижничества" -- "верное исполнение своего долга, несение каждым своего креста... с предоставлением всего остального Промыслу; или когда он же рисует идиллическую картину "светского послушания": "врач и инженер, профессор и политический деятель, фабрикант и его рабочий одинаково при исполнении своих обязанностей могут руководствоваться не своим личным интересом, духовным или материальным, -- все равно, но совестью, велением долга нести послушание". Можно пожалеть, что г. Булгаков струсил и недостаточно расширил список перечисленных им профессий: всякое классовое общество, а уж тем паче современная Россия могли бы дать ему случай существенно обогатить свою коллекцию "подвижников". Но нельзя не видеть, что и в такой формулировке, в этой сдобренной постным маслом "одинаковости" отношения к различным "обязанностям", в сваливании в одну кучу "интересов" материальных и духовных и отделении "совести" даже от "духовных" интересов, мы имеем дело с трусливо-лицемерным пересказом того же апологетического провозглашения "разумности всего действительного", которое допустил в известный период своего развития и которым впоследствии терзался Белинский, или -- применительно к русским условиям -- тоже "апологии" (оправдания) "татарщины", которую прозревший Белинский так сильно бичевал в гоголевской "Переписке с друзьями" [Имеется в виду следующее место из "Письма к Гоголю" В. Г. Белинского: "Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов -- что вы делаете!" (Белинский В. Г. Собр. соч.: В 3 т. М., 1948. Т. 3, С. 709).].
Но что безусловно ново для России, так это то содержание, которое вкладывается авторами "Вех" в "идеал" личности и которое свидетельствует о глубоком изменении социального уклада России по сравнению с предыдущими эпохами расцвета культа "личного подвига". Впервые "идеалом" личности провозглашается откровенно буржуазная личность, "идеалом" культуры -- откровенно буржуазная культура, а образцом "гармонии" -- "западноевропейский буржуа": ибо, хотя он "несомненно беднее русского интеллигента нравственными идеями, но зато его идеи немногим превышают его эмоциональный строй, а главное, он живет сравнительно цельной душевной жизнью". Более того: его ""эгоизм", самоутверждение -- великая сила; именно он делает западную буржуазию бессознательным орудием Божьего дела на земле!" (М. Гершензон). Прибавить к этим словам нечего. В них уже заключается вся та откровенно мещанская "идеология" с ее представлениями о "национальности" и "государственности", которая воспевается на все лады и в разных сочетаниях всеми семью авторами "Вех". В сознательном приспособлении себя к ней состоит задача "личного подвига", к которому призывается интеллигенция; в ней -- в этой морально "бедной", но зато уравновешенной "душевной жизни" западноевропейского буржуа -- закон и пророки, в ней -- успокоение "мятущейся" души русского интеллигента, тот "синтез знания и веры", который, по словам г. Н. Бердяева, удовлетворяет "положительную ценную потребность в органическом соединении теории и практики".
До сих пор между русскою буржуазною практикою и "теориею" был разрыв. "Интеллигенция" писала и читала книги, жила по книгам; счастливые русские подражатели "западноевропейской буржуазии" сеяли капусту, разводили кур и занимались вообще "созиданием богатства". "Сеять капусту полезнее, чем писать книги!" -- провозгласил писатель Петр Струве, и, оказалось, нашел целую группу последователей. Сейте же капусту! Разводите кур! А в поучение мы вам дадим новейшее "руководство к куроводству" в виде 210 страниц сборника "Вехи". Вот смысл "выступления" гг. Струве и Кo.
Но, скажут нам, мы пропустили одну очень важную черту "мещанской проповеди сборника -- ее религиозность". Черта действительно очень важная, и к ней нужно присмотреться. Вот, например, г. Булгаков. Он обличает в интеллигенции ту "черту, что ей остается психологически чуждым -- хотя, впрочем, может быть, только пока -- прочно сложившийся "мещанский" уклад жизни Зап<адной> Европы, с его повседневными добродетелями, с его трудовым интенсивным хозяйством, но и с его бескрылостью, ограниченностью ("цельностью душевной жизни" -- по г. Гершензону). Но г. Булгаков не только обличает, он -- в противоположность непреклонным гг. Струве и Франку -- допускает и некоторые "смягчающие вину обстоятельства", высказывая мнение, что тут "есть, несомненно, и некоторая, впрочем, может быть, и не столь большая доза бессознательно-религиозного отвращения к духовному мещанству, к "царству от мира сего", с его успокоенным самодовольством.