Точно так же и г. Н. Бердяев не согласен удовлетвориться простым перениманием западноевропейской истины. Хоть это и не вяжется с его обличениями "утилитарно-морального критерия" в искании "истин", но мы уже видели, что у него есть по этой части вполне определенные "положительно ценные потребности", ради удовлетворения которых необходим "синтез знания и веры.". Эта же потребность заставляет его даже в области философии искать не просто "истины", а непременно "национальной философской традиции", которая "не может же создаться вокруг Когена, Виндельбанда или другого какого-нибудь немца, чуждого русской душе". И г. Бердяев выхваляет "русскую философию" "начиная с Хомякова", в которой есть "что-то своеобразное" и которая переходит "к мистическому восполнению разума европейской философии, потерявшего живое бытие".
Не станем останавливаться на нелепом противопоставлении славянофильской "русской философии" философии "немцев", ибо всякому знакомому хоть сколько-нибудь с историей умственного развития славянофилов ведомо, что свою "философию", со включением мистических элементов ее, они черпали у таких же "немцев", как Коген [Герман Коген (1842--1918) -- немецкий философ, основатель и глава Марбургской школы неокантианства, один из теоретиков "этического социализма".] и Виндельбанд [Вильгельм Виндельбанд (1848--1915) -- немецкий философ, глава Баденской школы неокантианства.], -- главным образом, у Шеллинга. Но сейчас нас интересует лишь тот несомненный факт, что г. Бердяев считает необходимым "мистическое восполнение" западноевропейской буржуазной философии. "В интересах русской культуры" он требует "философской объективации и нормировки" "русской мистики, по существу своему очень ценной". И то же требование привлечения "религиозности", в той или иной форме, -- в западноевропейскую "мещанскую" идеологию предъявляется всеми участниками "Вех" {Некоторое исключение представляет, быть может, г. Гучков [Случайная описка или опечатка; следует читать: Изгоев.], трезво-ренегатский "идеализм" которого не нуждается ни в каком "мистическом восполнении".}. Мы видели, что г. Гершензон прямо окружает ореолом "орудия Божьей воли" современную буржуазию.
Про немцев конца XVIII и начала XIX века было уже давно и справедливо сказано, что им суждено было лишь философски переживать тот процесс буржуазного освобождения и перерождения, который их счастливая соседка, Франция, переживала на практике. И чем большее расстояние отделяло германскую действительность от французской практики, тем на больших теоретических высотах протекали немецкие переживания этой практики. Еще дальше (не в смысле времени, а в смысле обширности задач, стоящих на пути) стоит, очевидно, воплощение "идеалов" авторов "Вех", если даже философского "разума" оказалось мало для теоретического переживания практики западноевропейского "мещанского" уклада, и пока добилось "мистическое восполнение" этого разума!
В самом деле, несомненно, что в эпоху политической реакции и общественного застоя в России происходит процесс глубокого социального преобразования, процесс создания буржуазных социальных отношений. И, в частности, по отношению к интеллигенции, несомненно, что как мы говорили уже в другом месте {Сборник "На рубеже". Ст<атья> "Герои ликвидации".}, "интеллигенция стоит на рубеже, и новый пласт ее готовится покинуть чужие берега и войти в родную стихию", в буржуазную стихию. Но точно так же несомненно, что на пути к завершению этих процессов, их откровенно трезвому признанию за последнее слово "мирового порядка", стоит та самая задача интенсивной борьбы за приспособление "внешних форм общежития", "начал политического порядка" к складывающемуся социальному "порядку", который отрицают авторы "Вех". Но, отрицая эту задачу, нетерпеливо желая перескочить через нее в царство своего "идеала", авторы сборника вынуждены из области практики перескочить в область мистики и, только что выставив ясное и определенное положение: "чтобы созидать богатство, нужно любить его", сейчас же обескровливать его "мистическим восполнением", гласящим, что "метафизическая идея (!) богатства совпадает с идеей культуры, как совокупности идеальных ценностей, воплощаемых в исторической жизни". В этом "религиозном" обосновании такого прозаического занятия, как "сажание капусты", -- признак полного внутреннего бессилия проповеди "Вех", заранее осуждающего ее на неудачу.
Русские социальные отношения достаточно зрелы для расцвета куроводства, и в русской интеллигенции накопилось уже достаточно элементов для создания куроводческой идеологии. Но пока на пути к расцвету куроводства стоит необходимость построить хоть сколько-нибудь подходящий курятник. Пока он не построен, проповедь неприкрытого "мещанского" идеала останется безуспешной и идеал этот будет непременно расцвечиваться романтическими и "героическими", хотя и не "социалистическими", как до сих пор, цветами.
Да ведь и на самом деле, сколько-нибудь безубыточное занятие куроводством в современной русской обстановке является идеалом немногих счастливцев, сумевших зацепиться корнями за "старую" Россию. Остальным, и в том числе в первую голову -- интеллигенции, и авторы "Вех" могут рекомендовать не столько занятия куроводством, сколько не мешать "нести свой крест" и обожествлять ту "религиозную идею", которая заключена в золотом тельце (или -- по русским убогим условиям -- кочане капусты), воздвигаемом счастливыми огородниками и куроводами. Но если авторы "Вех" никого за собой не поведут, не поведут даже тех, кто уже внутренне вполне созрел для "положительной" роли в буржуазном обществе и его рамками готов ограничить свою борьбу за "освобождение", то это не значит, что авторы "Вех" не найдут себе публики. Да три издания их сборника в сравнительно короткий промежуток времени свидетельствуют, что эту публику они уже нашли. Но нашли они ее не в интеллигенции, к которой обращаются, а в тех слоях русского общества, которые уже задолго до них приглашали всех и каждого заняться "созиданием богатств" в современных русских "внешних условиях общежития" -- одни с блудливым предвкушением новой порции жирной добычи, которая попадет при этом в их паразитические руки, другие -- с бесстыдною, но вместе с тем и наивною надеждою, что при всеобщем разложении, подавленности и "смирении" им удастся достаточно позолотить выпавший в их личную долю "крест", незаметно обойдя своих паразитических конкурентов и так же незаметно вынув из их рук золото и власть. Вот почему -- не случайность, что "почитатели" "Вех" обведены тем же тесным кругом, в котором заключены все столпы третьеиюньского режима, и что их "приветствовали" все герои этого режима -- от епископа Антония Волынского с почаевскими монахами до органа г. Гучкова [Александр Иванович Гучков (1862--1936) -- основатель и лидер партии октябристов, депутат III Государственной Думы, с 1906 г. издавал газету "Голос Москвы", с 1918 г. в эмиграции, умер в Париже.]. "Вехи" не творят "духовно-реформаторскую" работу, как думают их авторы, и не ведут никого вперед. Но они дают своего рода запоздалое "идейное" знамя всей третьеиюньской кампании. Запоздалое -- потому что оно выкидывается как раз тогда, когда в третьеиюньском блоке замечаются уже явные признаки разложения.
Около десяти лет тому назад гг. Струве и Кo, в сборнике "Проблемы идеализма", отрекались от социализма и переходили к демократии. Теперь, прихватив еще пару перебежчиков, они отряхают с ног своих и прах демократии со свойственным ей "народолюбием". Они -- как резюмирует, и верно резюмирует, политическую мысль "Вех" их поклонник кн. Евг. Трубецкой -- провозглашают: "Необходимо признать, что существуют начала нравственные и правовые, которые обладают всеобщей и безусловной ценностью независимо от того, полезны или вредны они большинству, согласны или не согласны они с его волей". Но авторы сборника идут еще дальше. Они не только считают аксиомой, что "бунт шутов" не может дать "ничего" и что задача "шутов" заключается лишь в том, чтобы не мешать "консервативным общественным силам" (П. Струве), но они отрекаются и от либерализма как политической партии. Ибо как политическая партия и либерализм должен ставить во главу угла "внешние условия общежития". Не исторически и относительно прогрессивную силу либерализма, а его внутреннюю слабость и дряблость схватывают господа Струве, Бердяевы и пр. Не момент наступательной борьбы либерализма за существование, а момент его шкурного страха, ренегатства, отказа от своих собственных задач, пасования перед силами "старого порядка", не самоутверждение либерализма, а самоотрицание его увековечивают они как "абсолютную ценность". Словом, не идеологию всесторонне самоопределяющегося либерализма, а "идеологию" "совета съездов промышленников" и московских совещаний "миллионеров" возводят они в ранг "религии" -- "идеологию" тех зачаточных организаций, в которых крупная русская буржуазия делает первые шаги к политическому самоопределению в условиях полного торжества реакции над революцией. Сделает она второй шаг -- и тогда даже для нее окажется слишком отсталым идейное "знамя", выкинутое литературной группой с г. Струве во главе.
Ну что же? Г. Струве еще раз перевернется -- не впервой! -- а его подручные литературные молодцы придумают кучу новых "вечных истин", "абсолютных ценностей", "незыблемых устоев", "религиозных идей" и прочего скоропортящегося товара. А пока -- не взыщите! "По условиям момента" в качестве нового евангелия "чуткий" г. Струве может предложить лишь свое "руководство к куроводству". Пища, безусловно, "грубая и простая".
(Возрождение. 1909. No 9. 12 (25) сентября. С. 79--90)