Раз как-то, когда я еще был мальчиком, брат в опьянении разболтал то, чего не следовало бы говорить. И я тогда же поклялся не пить ничего, что опьяняет. Победа, слава, власть, золото - все это мне необходимо, как воздух, но уже более меня не опьяняет. Мое упоение - женщина, мучение женщины в этих объятиях.
- Но ты выбираешь самых красивых, а в последние год почти всегда германок. Почему это?
- А это вот почему, Хельхал - сказал повелитель, прищурив, как дикий зверь, свои отталкивающие глаза. - Это не прихоть (ведь и у других народов есть красивые женщины), это... это государственная мудрость, или хитрость (что одно и тоже). - Германцы... много я о них думал и думаю!.. Да, это - моя единственная забота! Ведь там, в Галлии, на каталаунских полях я растоптал бы копытами гуннских коней Аэция с его мудрыми планами, если бы эти ненавистные готы не сражались тут же, как...
- Не как люди, а как боги, - дрожащим голосом сказал Хельхал.
- Да, германцев я почти боюсь. Эти мальчики с телами великанов, как безумные, бросаются прямо на копья. Но такую храбрость я не ставлю ни во что. В таком случае и дикого лесного буйвола пришлось бы признать величайшим героем: ведь бесстрашие и сильнее его нет никого на свете... какой-нибудь красный лоскуток приводит его в ярость, но довольно небольшой отравленной стрелы или искусно устроенного капкана, чтобы великан беспомощно погиб. Красные лоскутки, отравленные стрелы и хитрые капканы - вот мое царство. Конечно, нужно по временам показывать этим взрослым мальчишкам, что и у меня в руках не меньше силы, чем у их бородатых королей. Потому то я исполнил с удовольствием желание Чендрула. Ты видел, как удивлялись послы гепидов и других германцев. - Против этого глупого геройства нужно принимать меры. Их сила кроется в их женщинах. Женщин и следовало бы уничтожить. Но потопить их всех в Дунае нельзя: их слишком много, да и жаль: они красивы. Потому то я, вместо того чтобы убивать этих девушек, отдаю их в жены моим желтым гуннам. Уже много, много тысяч их отдал гуннам. И теперь вместо германцев, потомков Асгарда, появится новый народ - гуннских германцев. Это не повредит нам, старик, - прищурясь сказал он, - очень уж безобразны с своими узкими глазами и выдавшимися скулами - мои милые гунны.
- Они проворны, смирны, послушны. Этого, кажется, довольно с тебя, господин, - с гневом воскликнул Хальхал.
- Конечно, и этого довольно... по крайней мере для покорения мира... Но сделать гуннками самых красивых, самых гордых из этих белокурых полубогинь - должны вот эти самые руки.
И он с наслаждением поднял свои короткие, сильные руки, сжав их в кулаки и напрягая мускулы.
- Правда, - продолжал он немного погодя, тряхнув головой, - не всегда мне удается это смешение. Случалось, родит германка ребенка и, увидя, что он желтый, кривоногий, безобразный, вместо того, чтобы прижать его к своей груди, убьет его об стену. Безобразие, как видно, легче передается, чем красота. Германское молоко свертывается в гуннском уксусе... И от своих сыновей, рожденных от германок, не вижу я радости.
Он замолчал и мрачно потупился.