Обѣдъ въ домѣ заказывалъ всякъ, кто хотѣлъ. Своей птицы зачастую не хватало, а приносили ее, какъ молоко, яйца и огородную зелень, по очереди, въ счетъ барщины, съ села. Разливала чай и ходила въ комнатахъ, при ключамъ, худенькая, съ жидкою, сѣдою косичкой и постоянно босая, дѣвушка Марья.
Иванъ Яковлевичъ, мало развитой, робкій и съ юныхъ лѣтъ несообщительный и молчаливый, отъ долговъ и разстройства дѣлъ, былъ постоянно не въ духѣ. Анна Васильевна о мужѣ всегда однако отзывалась съ отмѣннымъ уваженіемъ, увѣряя всѣхъ, что Иванъ Яновлевичъ весьма умный и тонкій человѣкъ, и что самое его молчаніе -- многозначительно. Даже къ сердечнымъ слабостямъ Ивана Яковлевича она относилась крайне снисходительно. Когда у него въ лѣсу, на хуторѣ, въ Курбатовомъ, завелась въ лицѣ весьма красивой лѣсничихи, Ульянки, фаворитка, -- Анна Васильевна и въ этой Ульянкѣ сверхъ ожиданія, находила нѣкоторую степень ума "привлекательнаго" и рѣдкаго "въ этомъ сословіи". Жалѣя здоровье Ульянки, она ей подарила свою старую котиковую шубку и собственные шерстяные чулки. И замѣчая косые взгляды и даже ропотъ невѣстокъ, при видѣ предпочтенія, которое оказывалось этой Дульцинеѣ, говорила: "Вы, сударыньки мои, не фыркайте и не смотрите слишкомъ строго на то, коли я собственный муженекъ у какой-либо изъ васъ иногда отшатнется въ сторону. Жена, милыя вы мои, это тоже, что новенькое платье; чай, слышали: за ново ситцы на колочкѣ висятъ... А мужъ какъ господинъ и владыка. Мы должны радоваться его удовольствіямъ и беречь его -- паче зѣницы ока..." Невѣстки слушали такія рѣчи молча и наставленій свекрови отнюдь не одобряли.
Навѣщая родныхъ и знакомыхъ, Анна Васильевна любила привозить мужу въ гостинецъ проба разныхъ кушаньевъ. "Покушайте, зельхенъ, говорила она въ такихъ случаяхъ, развязывая криночки и горшечки: это -- постные пирожки съ рыбкой и съ грибками; очень вкусны; а это -- паштетъ изъ дупелей". И Иванъ Яковлевичъ, забираясь на сутки и болѣе на охоту въ лѣсъ, присылалъ въ гостинецъ женѣ стряпню Ульянки при записочкахъ: "Покушайте и вы, герцхенъ, издѣлія моего кухмистера; на тарелкѣ -- бѣлые грибы въ сметанѣ, а въ мискѣ -- застуженные караси. Же ву бёзъ, и рекомендую -- превкусны".
Жилъ Иванъ Яковлевичъ въ родовомъ селѣ Пришбѣ. Въ остальныхъ его имѣніяхъ -- въ Ольшанкѣ, на Середней, въ Великомъ селѣ и на Богатой -- всѣмъ управляли прикащики. Дѣла Ивана Яковлевича, что ни годъ, становились Хуже и хуже. Заимодавцы оказывались злѣе и злѣе. Судьба имѣній висѣла на волоскѣ. А устроить дѣла, построже наблюсти за распорядками управляющихъ, не хватало воли, терпѣнія и рѣшимости.
Стараясь, чтобъ ничто дурное и тревожное не доходило до мужа, Анна Васильевна сама возилась съ заимодавцами, спорила съ ними, молила ихъ объ отсрочкахъ, выслушивала ихъ упреки и даже брань, но къ мужу этихъ господъ не допускала. Иванъ Яковлевичъ зналъ такіе обычаи жены, и если кто Либо изъ кредиторовъ являлся въ Пришибъ, онъ сказывался больнымъ, требовалъ пьявокъ и все собирался ихъ ставить, нова назойливые гости не уѣзжали.
-- Вы бы, зельхенъ, отправились на Середнюю, или въ Ольшанку,-- говорила иной разъ нужу бабушка: дѣла тамъ, слышно, изъ рукъ вонъ плохо идутъ...
-- Да зачѣмъ же я, герцхенъ, туда поѣду?
-- Ради Бога, поѣзжайте; повѣрьте этихъ мошенниковъ управляющихъ. Сколько у васъ земель, овецъ и скота, а доходовъ почти никакихъ... Сыновья на службѣ, надо имъ и на обмундировку и на житье; ну, и молодые люди,-- повеселиться тоже... А денегъ у насъ давно ни алтына...
-- Ахъ, герценьна! я бы и поѣхалъ, да вонъ... кажется, собирается гроза...
Иванъ Яковлевичъ былъ вообще не храбраго десятка, но особенно боялся грозы. Онъ избѣгалъ быть въ пути во время дождя, опасаясь, что его непремѣнно убьетъ громъ. Человѣкъ мнительный и слабый во всѣхъ отношеніяхъ, въ дорогу онъ собирался особенно неохотцо. Иногда эти сборы длились по нѣсколько недѣль.