"И какъ изъ тростника Михайло козъ-гонялъ.
"Тогда-то въ сердцѣ я твой видъ благословлялъ!
Что же манило бабушку въ лѣсную глушь, въ тихое, пустынное Курбатово? Здѣсь умеръ дѣдушка. Сверхъ того домикъ въ Курбатовѣ сильно напоминалъ Аннѣ Васильевнѣ выстроенный но его образцу сгорѣвшій домъ на Богатой, гдѣ она въ прежніе годы любила съ Груней встрѣчать весну. Подъ конецъ дней своихъ бабушка еще болѣе стала походить видомъ и нравомъ на спартанку. Уѣдетъ изъ Пришиба на заводъ, велитъ отпречь лошадей и пойдетъ бродить съ книжкой или съ кузовкомъ, будто за грибами, въ окрестностяхъ старой винокурни, но лѣсу и по лугамъ.
"Нѣтъ моего рая, нѣтъ Груни!" тоскуетъ бабушка: "думала ее сосватать за Калиныча, за винокура. Жила бы, радовала бы меня и по днесь. А теперь? Гдѣ то витаютъ душеньки ея и ея дочки? Ахъ! не прощу себѣ, никогда не прощу... я виновата въ ихъ смерти... я!"
Бабушка ходитъ между высокихъ сосенъ, по песчаному пристѣну, между кудрявыхъ березъ и ольхъ, но лугамъ. Стародавніе годы ходятъ по слѣдамъ бабушки.-- Ничего, никакого приданаго я не принесла мужу, думаетъ она: пользовалась его имуществомъ. Полъ-состоянія предлагалъ онъ мнѣ отписать, по дарственной. Все, все отдала бы, лишь бы жива была Груня..."
А лѣсъ стонетъ, поетъ, отзывается на тысячи голосовъ. До влажному остывшему илу, таская изъ него свѣжіе, сладкіе корешки, бѣгаютъ кулички я черныя, дикія курочки. Сѣрая поверхность грязи усѣвается крестиками ихъ ножекъ, какъ старинная рукопись словами. Каждый кустъ, каждая вѣтка одѣты своимъ благоуханіемъ. Чубатый удодъ посвистываетъ на бугоркѣ; слышится рѣзкое чоканье дрозда; кукушка вдали отзывается; дятлы и иволги какъ куски разноцвѣтнаго сукна перебрасываются съ дерева за дерево.
А на зарѣ -- нескончаемый лѣсной концертъ... Вверху, внизу, вездѣ слышится музыка. Цѣлое море звуковъ проливается на лѣсъ и за зеленые луга.
Возвратится бабушка на крутой бугоръ, на которомъ стоитъ старый заводскій домикъ, сядетъ на крылечко, развернетъ на колѣняхъ книжку, или глядя вдаль, шевелитъ спицами чулка,-- мысли ея за Донцомъ. Слушая весеннія лѣсныя пѣсни, и бабушкинъ фаворитъ-пѣтухъ, старѣвшійся при винокурнѣ, не унимается: смотритъ съ холма на луга и на озера и то и дѣло кричитъ... Да крикнетъ иной разъ такъ, что самъ отшатнется въ сторону и, наставивъ одинъ главъ въ землю, а другой на бабушку, какъ бы разсуждаетъ: кто его такъ странно крикнулъ?
Незадолго передъ смертью, бабушка возила больнаго внука на Кислыя воды, за Кавказъ. На одной станціи, не доѣзжая Екатеринодара, она мѣняла лошадей. Станціонный писарь взглянулъ въ ея подорожную и слегка будто измѣнился въ лицѣ. Онъ пригласилъ Анну Васильевну въ особую горницу, заперъ за собою дверь и спросивъ ее, не у нея ли на хуторѣ когда то проживала съ мужемъ и съ дочкою Аграфена Бѣлогубова, разсказалъ ей, какимъ образомъ Бѣлогубовы спаслись отъ огня и какъ они долгое время скрывались по близости въ казацкихъ станицахъ, въ томъ числѣ и на этой станціи, гдѣ Родивонъ нанимался старостой.
-- Ну, а Груня? спросила, ни жива ни мертва отъ страху бабушка: гдѣ она теперь? жива ли?