Сосѣдъ замолкъ. На нашъ разговоръ, изъ слѣдующаго ряда креселъ къ намъ обернулся высокій, съ темно-русыми волосами, господинъ, сидѣвшій прямо противъ насъ.
-- На "память", разумѣется, также есть риѳмы,-- сказалъ онъ,-- одна не вполнѣ созвучная -- "заметь", другая нецензурная -- "поп а -- мять"...
-- И третья не бла-бла-говонная! "клопа -- мять!" еще сильнѣе заикаясь, точно выстрѣлилъ первый мой сосѣдъ: вотъ и открытія! передайте ихъ Загоскину...
Музыка снова прервала нашъ разговоръ. Опера кончилась бурными оваціями Брамбиллѣ. Съ улицы слышались виваты и крики "ура". Пѣвицѣ не дали ѣхать. Ея поклонники отпрягли лошадей и, осыпая артистку цвѣтами, потащили ее въ коляскѣ на рукахъ. Свѣтила яркая луна. Публика, расходясь, наполняла оживленными группами бульваръ.
Прощаясь съ сосѣдями по театру, я сказалъ тому изъ нихъ, который заикался:
-- Если Загоскинъ спроситъ, отъ кого я слышалъ риѳмы, какъ мнѣ васъ назвать?
-- Щербина.
-- Авторъ греческихъ стихотвореній?
-- Онъ самый...
-- А ваше, извините, имя?-- обратился я къ другому.