Муравьевъ горячо пожалъ руку товарища.
-- Я всегда былъ противъ твоихъ враговъ, -- сказалъ онъ голосомъ, въ которомъ дрожали слезы: ты не изъ тѣхъ слабосердыхъ, оставившихъ насъ, что между тѣмъ предлагали устройство тайныхъ типографій и выпускъ фальшивыхъ денегъ. Ты всегда ясно опредѣлялъ цѣль и шелъ къ ней прямо.
-- Отъ меня, какъ слышу, -- произнесъ Пестель: нѣкоторые наши хотѣли избавиться.... знаешь-ли? тебѣ одному откроюсь, какъ другу -- Я давно уже колеблюсь.... и тебѣ о томъ намахалъ.... Наши силы обоюдо-острый мечъ. Выскочатъ, прорвутся нетерпѣливые, и наши мирныя цѣли погибли.... Во мнѣ зрѣетъ иное, высшее убѣжденіе.... Правъ Николай Тургеневъ. Онъ пишетъ мнѣ, -- ничто всѣ наши усилія передъ вопросомъ освобожденія крестьянъ, съ него надо начать, въ немъ спасеніе....
-- Въ чемъ же ты колеблешься?-- спросилъ Муравьевъ, удивленный необычною откровенностью и волненіемъ товарища.
-- Не поѣхать-ли прямо къ государю?-- проговорилъ и замолчалъ Пестель: не сознаться-ли ему во всемъ, объявивъ, что мы покидаемъ свои замыслы и отдаемъ наши труды и цѣли на его судъ? Кто сильнѣе его? Онъ одинъ въ силахъ, никто болѣе его.... А его умъ и доброта.... Ты не вѣришь, думаешь, что я боюсь измѣны, гибели? Смерть прійму съ радостью, съ наслажденіемъ. Меня пугаетъ иное: не дерзко-ли, выходя изъ прямыхъ, положительныхъ правъ, такъ искушать провидѣніе?
Муравьевъ не отвѣчалъ. Слова предсѣдателя союза подавили его, потрясли.
-- Надо подумать, -- сказалъ онъ: часъ добрый! вопросъ очень важный.... Только ты слышалъ, государь ѣдетъ въ Таганрогъ, и смотровъ не приметъ. Гдѣ его увидишь?
-- Не удадутся наши стремленія, -- насъ обвинитъ, предастъ и проклянетъ тотъ же общественный судъ; будутъ возмездія -- скажутъ, вы отбросили общество въ глубь, во времена Анны, а то и далѣе.... Отпрошусь въ Таганрогъ, поѣду туда и все передамъ государю; онъ спасетъ наши труды.
Коляска мчалась также плавно. Трещали кузнечики, гремѣли бубенцы. Вечеръ надвигался на темнѣвшія окрестности. На одномъ поворотѣ выглянула и опять скрылась Каменка.
-----