-- А это?-- почти крикнулъ взволнованнымъ, дѣтски-сорвавшимся голосомъ Мишель:
"Увижу-ль я, друзья, народъ неугнетенный,
"И рабство, падшее по манію царя?'"
Пушкинъ помолчалъ, взялъ шляпу.
-- Не увидишь, милый, не увидишь, славный!-- сказалъ онъ съ горечью и, обратясь къ Раевскому, прибавилъ: объясни ему это, Николай.
-- Да почему-же?-- спросилъ, замедляясь у двери, Раевскій: развѣ тотъ, въ Грузинѣ, не допуститъ?...
-- Малюта Скуратовъ! врагъ честныхъ Адашевыхъ!-- проговорилъ Мишель.
-- Да, онъ съ искоркой!-- вполголоса сказалъ пріятелю Пушкинъ, спускаясь по лѣстницѣ.
Мишель разслышалъ эти слова и былъ внѣ себя, на седьмомъ небѣ.
Въ теченіе всего того дня, за завтракомъ, обѣдомъ и чаемъ, Мишель не спускалъ глазъ съ дорогаго гостя. Онъ любовался его шутками, остротами и шаловливымъ ухаживаньемъ за двѣнадцатилѣтнею, быстроглазою и хорошенькою Адель, дочерью старшаго Давыдова, которой Пушкинъ, какъ узналъ Мишель, передъ тѣмъ написалъ извѣстные стихи: "Играй, Адель."