Огорченія скоплялись въ душѣ старика. Окружающіе мало или вовсе не сочувствовали ему; критика шутила надъ нимъ и не знала, какъ вдалекѣ отзывались въ сердцѣ "провинціала-разскащика" ея насмѣшки. Онъ хотѣлъ ѣхать въ Петербургъ и не могъ. Въ письмѣ, отъ 5 августа 1839 года, онъ писалъ:

"Перечитывая журналы, ясно вижу и понимаю занимающихся ими людей, правила ихъ, старанія достигать цѣли своей! А любопытно было бы взглянуть на нихъ поближе, слышать сужденія, толки ихъ, и замѣтить ихъ извороты. По гдѣ способы пріѣхать въ Петербургъ? Кажется, послѣднее употребилъ бы на дорогу, тотчасъ бы явился у васъ, разсказалъ бы, что на душѣ, наслушался бы васъ, да и назадъ ѣхать! Но невозможность въ способахъ истребляетъ всякую надежду!"

Небольшое вознагражденіе, которое получалъ Основьяненко за участіе въ журналахъ, состояло въ присылкѣ для Анны Григорьевны газетъ и лучшихъ журналовъ, на русскомъ и французскомъ языкахъ. Онъ большаго не желалъ и не домогался, лишь бы она имѣла на его труды что почитать и чѣмъ поразвлечься. Но и это не обходилось безъ своей доли непріятностей. Два журнала стали систематически его преслѣдовать. Чтобъ представить образецъ этихъ мнимо-шуточныхъ нападокъ, выписываемъ изъ "Библіотеки для Чтенія" за 1841 годъ, январь, отрывокъ изъ "Литературной Лѣтописи"

"Есть разнаго рода остроумія, болѣе или менѣе несносныя; но самое несносное изъ всѣхъ -- это провинціальное остроуміе. Эти глубокомысленныя наблюденія надъ человѣческимъ сердцемъ, дѣлаемыя изъ-за плетня; эти черты нравовъ, подмѣченныя между маслобойнею и скотнымъ дворомъ; эти взгляды на жизнь, обнимающіе на земномъ шарѣ великое пространство, пять верстъ въ радіусѣ; этотъ свѣтъ, составленный изъ шести сосѣдей; эти колкіе сарказмы надъ борьбою изящества и моды съ дегтемъ и саломъ; эти насмѣшки надъ новымъ и новѣйшимъ, которыхъ даже и не видно оттуда, гдѣ позволяютъ себѣ подшучивать надъ ними -- весь этотъ дрянной, выдыхлый губернскій ядъ, котораго не боятся даже и мухи; и эти остроты, точенныя на приходскомъ оселкѣ; и эти стрѣлы, пущенныя со свистомъ и валящіяся на земь, въ пяти шагахъ отъ носа стрѣлка; и эти смѣлые удары, съ трескомъ падающіе, вмѣсто общества, на лужу грязи, которая отъ нихъ только распрыскивается на читателей; раны и язвы, наносимыя пороку съ той стороны, которой порокъ никогда не видитъ у себя, если стоитъ прямо передъ зеркаломъ: все это можетъ казаться очень замысловатымъ какой-нибудь ярмаркѣ, какому-нибудь уѣзду, даже цѣлой губерніи; но и не должно переходить за границы этого горизонта, подъ опасеніемъ быть пропятымъ за пошлость и безвкусіе." (Слѣдуетъ выписка изъ "Халявскаго"; далѣе эта же статья говоритъ о самомъ авторѣ:) "Это долженъ быть ужасный провинціялъ, выжившій изъ юмора шутокъ, за недостаткомъ слушателей, ищущій, посредствомъ печати, читателей для своихъ отсталыхъ остротъ! Я назвалъ его писателемъ, и тутъ же извиняюсь въ невинномъ злоупотребленіи слова: это произошло оттого, что какой-то литературный кругь, который я очень уважаю и которому очень правится умъ господина Основьяненка, иные уже говорятъ просто Основаненка, старается выдать его за примѣчательнаго русскаго писателя... На меня эти пошлости наводятъ скуку и уныніе!"

Съ грустью встрѣчалъ такіе отзывы Основьяненко.

Онъ отказывался впередъ печатать, просилъ возвратить все, посланное въ журналы и сборники, и огорченію его не было предѣловъ. Съ большимъ трудомъ друзья успѣвали утѣшить его, вслѣдъ за каждою подобною статьею.

А между-тѣмъ, какъ критика шутила и подсмѣивалась, Основьяненко не переставалъ работать. Вслѣдъ за брошюркою Листы до любезныхъ земляковъ (гдѣ, въ предисловіи и четырехъ листахъ посланій къ поселянамъ, онъ разбираетъ хорошія и дурныя стороны ихъ жизни), поддержанный одобреніемъ мѣстнаго начальства, онъ задумалъ продолженіе Листовъ въ болѣе обширномъ видѣ. Въ началѣ 1842 года, по словамъ K. М. Сементовскаго, онъ написалъ на малороссійскомъ языкѣ Краткую священную исторію, которую тогда же передалъ преосвященному Иннокентію. Рукопись но смерти автора осталась неизданною... Послѣднею завѣтною мыслью его, также неисполненною, было составленіе для простонародія Краткаго свода уголовныхъ законовъ, съ цѣлью выяснить поселянину послѣдствія преступленій и предупредить горькія ошибки невѣжества.

Огорченія отъ окружающаго и отъ выходокъ критики ложились тяжелѣе-и-тяжелѣе на душу Основьяненка. Онъ заболѣлъ. Отъ 3-го февраля 1841 года, онъ писалъ къ П. А. Плетневу:

"Удушаемый своею хандрою или ипохондріей, что все одно и то же, въ первыхъ письмахъ къ вамъ, почтеннѣйшій другъ нашъ, я излагалъ свои возраженія на убѣжденія, какія вы можете сказать мнѣ, опровергая мое упрямство въ прекращеніи дальнѣйшаго изданія. Теперь буду отвѣчать на то, что вы уже сказали мнѣ въ послѣднемъ вашемъ письмѣ: любитъ и дѣлать добро для него самого! Богъ видитъ мое сердце, какъ я люблю его самъ по себѣ и видя втораго меня, руководящаго меня къ тому; и чѣмъ бы я не пожертвовалъ, о чемъ бы пожалѣлъ, еслибы могъ дѣлать другимъ добро! Но если, чтобы доставить другимъ удовольствіе и даже пользу, долженъ я подвергаться безпрестанному уязвленію, тогда утѣшитъ ли меня сдѣланное для другихъ добро? Утѣшитъ, безъ сомнѣнія, когда я одинокъ! Но когда съ моею жизнію соединена жизнь другаго, невиннаго ни въ чемъ, ни передъ кѣмъ, при возрѣніи на мои страданія, страдающаго отъ одного участія, болѣе, нежели я терплю существенно, въ моемъ спокойствіи полагающаго все благо, живущаго только жизнію моею -- тогда позволительно ли накликать на себя хотя часть бѣдствія? А ихъ ежечасно переношу тьму! Слабость, непростительное малодушіе, подходящее къ ребячеству: ну, просто, глупость! Но что же мнѣ дѣлать? Чѣмъ побѣдить себя? Чѣмъ утолить боль душевную, раждающуюся отъ безпрестанно-грызущей меня мысли: я огорчилъ всѣхъ, выводя дѣянія людскія; я ожесточилъ ихъ противъ себя! Я не буду видѣть отъ нихъ ни сожалѣнья, ни участія въ скорби моей!"

Въ письмѣ, отъ 1-го марта 184-1 года, онъ пишетъ: