"Бѣдная моя Анна Григорьевна, истощивъ всѣ увѣщанія, всѣ убѣжденія, видя меня глубоко-страдающаго и не находя никакихъ средствъ успокоить и вразумить меня, рѣшилась согласиться со мною... Мои страданія усиливались отъ воображенія... Наконецъ положеніе мое стало невыносимо! Анна Григорьевна открыла все брату моему, здѣсь же, на Основѣ, живущему. Тотъ испугался моего состоянія и потребовалъ, чтобъ я прибѣгнулъ къ леченію. Я самъ видѣлъ слабость, глупость свою; но волненіе было во мнѣ непроизвольное; ничто не могло меня образумить, и даже самъ я сознавался, что душа моя въ необыкновенномъ состояніи. Докторъ нашелъ положеніе мое очень-серьёзнымъ и находилъ необходимымъ кинуть мнѣ кровь, по остановился на сильныхъ лекарствахъ... Однимъ словомъ, въ то время, еслибъ имѣлъ возможность, я бѣжалъ бы на край свѣта, чтобъ даже не слышать о людяхъ! Самое напоминаніе объ Основъяненкѣ потрясало меня!"
И всѣ эти страданія испытывалъ нашъ авторъ въ то время, какъ произведенія его читались на-расхватъ. Въ его бумагахъ находится письмо его издателя, г. Фишера, отъ 10-го февраля 1841 года, изъ Петербурга, гдѣ послѣдній говоритъ, что его "Халявскаго" во І-е Февраля, то-есть въ двя мѣсяца "куплено изъ конторы 500 экземпляровъ на чистыя деньги".
Въ письмѣ отъ 15-го марта 484-1 г. Основьяненко замѣчаетъ:
"Одно только въ письмѣ вашемъ не больно было, но насмѣшило насъ, что вы отсылаете меня къ постороннимъ лицамъ. Кому повѣрилъ бы я? Около меня ежеминутно была Анна Григорьевна, увѣрявшая меня настоятельно, что я не такъ дѣйствую -- вы не одобрите меня. Это самое утверждалъ и братъ мой, принимавшій въ положеніи моемъ искреннее участіе... Я слушалъ ихъ. В. А. Жуковскій такъ давно видѣлъ меня, такъ мало знаетъ меня, что, я думаю, съ трудомъ припомнитъ обо мнѣ; и тогда, что ему за нужда поддерживать меня? Гг. Погодинъ и Максимовичъ знакомы по письмамъ; но имъ не открыты душа моя, чувства! Нѣтъ, почтеннѣйшій другъ, ни къ кому и никогда не отнесусь я за руководствомъ."
Скоро Основьяненко принужденъ былъ изъ тихой Основы переѣхать въ городъ. Въ слѣдующемъ письмѣ, отъ 29-го октября, онъ пишетъ:
"Представленіе меня къ должности пошло отсюда вмѣстѣ съ другими предсѣдателями, на утвержденіе; но, какъ оно разсматривается во многихъ инстанціяхъ, проходитъ чрезъ Сенатъ, то медленность необходима. Мы платимъ за приготовленную квартиру, и живемъ у себя; топимъ здѣсь, топимъ и тамъ, въ ожиданіи, что нужно будетъ переѣхать немедленно!"
Одинъ случай особенно рисуетъ честность и доброту души нашего автора. Онъ былъ въ короткихъ сношеніяхъ съ г. Сумцовымъ, жителемъ Харькова, и задолжалъ ему нѣсколько тысячъ. Заимодавецъ умеръ, вексель былъ какъ-то порванъ. Но въ одно утро является къ нему на село Москалёвку, гдѣ онъ тогда жилъ, сынъ г. Сумцова, бѣдный студентъ, и объявляетъ, что ему нечего ѣсть, а что, помнится, г. Квитка былъ долженъ его отцу около 3000 руб. асс. Основьяненко усадилъ молодаго человѣка, разговорился съ нимъ, порылся въ своей памяти и объявилъ, что точно онъ долженъ его отцу и готовъ ему уплатить... Это намъ передалъ самъ г. Сумцовъ.
VII.
Новыя огорченія.-- Смерть и похороны.-- Дипломъ общества Сѣверныхъ Антикваріевъ.
Новый 1842 годъ начался для нашего автора еще печальнѣе 1841 года. Вотъ что онъ писалъ отъ 7-го февраля 1842 года, къ П. А. Плетневу.