"Насчетъ здоровья вашего я былъ успокоенъ коротенькимъ письмецомъ вашимъ черезъ г. Вильсона, писаннымъ въ самый новый годъ, въ тѣ часы вами писаннымъ, когда я здѣсь близокъ былъ къ смерти. Болѣзнь схватила меня въ первые часы новаго года, и теперь еще я не подкрѣпился".
1843 годъ былъ послѣднимъ въ жизни нашего автора. Переписка его стала менѣе-говорлива и прилежна. Усталость отражалась въ каждомъ его словѣ, въ каждой мысли.
Въ одномъ изъ писемъ (отъ 1-го Февраля, 1841 г.) Основьяненко говоритъ:
"Вы не знаете провинціаловъ, мнѣній, сужденій ихъ и удобности настраивать ихъ къ общему понятію! Я говорю объ особенной массѣ; но она, масса, и кричитъ больше понимающихъ дѣло! Съ моею раздражительность!, съ моею наклонностью къ мрачнымъ мыслямъ, не имѣя возможности укрыться отъ людей (да и гдѣ отъ нихъ укроешься? они вездѣ одинаковы!) предчувствую, что они собьютъ меня съ ногъ, если не сдѣлаютъ болѣе. "Малодушіе!" вы скажите; очень согласенъ и признаю въ себѣ этотъ порокъ; по не знаю, кто бы пошелъ черезъ опасный ледъ, не взявъ предосторожностей? Съ Анною Григорьевною увѣряю, что я былъ равнодушенъ, какъ и теперь, къ журнальнымъ замѣчаніямъ. Но вы не знаете провинціаловъ. Для нихъ печатный листокъ -- неопровержимая истина; напечатано!" {Въ этомъ письмѣ, прося остановить печатаніе "Столбиковая за котораго особенно боялся онъ толковъ ближнихъ, онъ замѣтилъ, что: не печатая его, ему прибавятъ десять лѣтъ жизни противъ обыкновеннаго. Онъ не жилъ и трехъ лѣтъ послѣ этого.}.
Въ письмѣ, отъ 13-го іюля, 1843, онъ говоритъ:
"Г. Григорьевъ {П. И. Григорьевъ, извѣстный артистъ петербургскаго русскаго театра.}, гостившій, по занятіямъ своимъ, у насъ въ Харьковѣ, обѣщалъ лично доставить мое письмо къ вамъ, почтеннѣйшій другъ нашъ, Петръ Александровичъ, и объяснить вамъ о нашемъ положеніи, въ нѣкоторой части ему извѣстномъ {Здѣсь далѣе описывается одинъ домашній случай, особенно-огорчившій больнаго, и безъ того, старика. Упомянутый случай окончательно разстроилъ здоровье нашего автора.}. Здоровье мое все попрежнему, и подъ-часъ, урывками пишу, что случится. Духомъ страдаю очень, но силюсь, чтобъ силы души и тѣла сохранить. Не вижу конца своимъ непріятностямъ... Будьте здоровы. Не оставляйте васъ въ своей памяти и вѣрьте искренней любви и уваженію преданнѣйшаго -- Григорія Квитки".
Мы достали письмо г. Григорьева къ нашему автору, въ отвѣтъ на его порученія, отъ 19-го поля, того же года. Вотъ оно:
"У г. П--ва сидѣлъ я съ часъ и, разумѣется, высказалъ прямо все, что вы и я думаемъ о ***. И вотъ слова его превосходительства;
"-- Ахъ, Боже мой! какъ я и самъ страдаю отъ плутней этого негодяя. Надо же быть моему несчастью, что я свелъ Гр. Ѳедоровича съ нимъ именно въ ту эпоху, когда считалъ его честнѣйшимъ человѣкомъ! А теперь мнѣ и жалко и досадно, но... какъ быть! Я рѣшительно не могу тутъ ничего сдѣлать; я даже бранился съ нимъ, повѣрьте мнѣ, однако, ничто не подѣйствовало. Это какой-то хладнокровный и смѣлый плутъ, который умѣетъ дать отвѣтъ всякому! и т. д.
"Г. Краевскій получилъ ваше письмо и благодаритъ меня; разспрашивалъ о Харьковѣ, о харьковскомъ театрѣ; потомъ сказалъ, что писалъ вамъ въ письмѣ, какъ въ-самомъ-дѣлѣ онъ думаетъ о "Молодикѣ" Бецкаго. Только прошу васъ не показывать этого письма молодому человѣку: оно можетъ разочаровать и отбить охоту дѣйствовать въ пользу дѣтскаго пріюта. Теперь вопросъ: что дѣлается съ моими "Вояжёрами"? Мой бенефисъ въ началѣ сентября. Ради Бога высылайте; въ это время я буду строчить куплеты; а иначе боюсь, чтобъ не опоздать. Только умоляю о главномъ: больше хохотни! больше курьёзныхъ положеній! Это вѣрнѣйшая порука за успѣхъ".