-- А то же, матушка, что каналья я буду, если не сверну ему головы! -- произнесла при этомъ Дарья Адамовна-Трагедія, превращаясь въ полотно и едва шевеля отъ волненія спицами чулка.
-- Ну, матушка, говорите это поповой кобылѣ, а не мнѣ! Да я еще и посмотрю, какъ вы свернете селезню голову!
-- А что развѣ?
-- Да то же, что каналья и я буду, если и вамъ тогда не сверну головы!
-- Мнѣ? -- подхватывала мрачная сосѣдка, улыбаясь и задыхаясь отъ бѣшенства.
-- Вамъ, именно вамъ!..
-- Ну, тогда уже позвольте вамъ послать дулю! -- произносила запальчивая Дарья Адамовна-Трагедія, свертывая пальцы въ шишъ и протягивая ихъ въ направленіи къ лѣвой сторонѣ...
-- А ужъ позвольте ихъ при этой вѣрной оказіи послать вамъ цѣлыхъ-двѣ! -- замѣчала Дарья Адамовна-Комедія и тутъ же посылала черезъ рѣчку обѣщанное... Дарья Адамовна-Трагедія на это совершенно терялась и, помолчавъ, изъявляла убѣжденіе, что съ такою злодѣйкой, какъ Дарья Адамовна (не она, а другая Дарья Адамовна!), надо говорить, наѣвшись гороху. На это Дарья Адамовна веселонравная, въ свой чередъ, заливалась дребезжащимъ хохотомъ, который далеко разносился по рѣкѣ, и говорила:
-- Да вы, Дарья Адамовна, мерзавка!..
-- И, матушка! -- отвѣчала на это сосѣдка суровая: -- мерзавка не мерзавка, только всѣмъ извѣстно, что у васъ отъ клубники губы пухнутъ!