-- Не забудьте завтра, Абрамъ Ильичъ, пораньше заняться съемкой хотя еще трехъ-четырехъ усадебныхъ участковъ Сорокопановки,-- сказалъ я, поворачиваясь къ стѣнѣ:-- или снимите общій планъ, а отдѣльные участки мы оговоримъ со словъ владѣльцевъ. Къ концу меня разбудите...
Было свѣтло совсѣмъ, когда я открылъ глаза. Говорковъ сидѣлъ, сгорбившись, противъ свѣта и, держа конецъ пера у самаго носа, свирѣпо чинилъ его, отхватывая огромные куски ножемъ.
-- Вотъ, говорилъ онъ, и толкуй! Да тутъ такой хаосъ, что и не приведи Господи!
Я засмѣялся.
-- Надо быть веселѣе, Абрамъ Ильичъ, и смотрятъ на вещи легче!
-- Да, хорошо вамъ, а я съ зари возился, и хоть плюнь...
-- А что?...
-- Да то, что въ этихъ усадьбахъ самъ чортъ ногу сломаетъ! Обошелъ я почти всю дачу сорокопановскую, составилъ списокъ владѣльцевъ и пошелъ по дворамъ, чуть солнце взошло. Что же бы вы думали? просишь: покажите, гдѣ границы вашей усадьба, двора, сада и огорода? А онъ и говоритъ: то мое, что видите, да и то, чего не видите и что перешло вонъ туда; это его отецъ отмежевалъ насильно и объ этомъ уже прошеніе подано! И пошло: хвостъ одной усадьбы влѣзъ въ голову другой; садъ этого перекинулся за огородъ; а посреди ихъ всѣхъ помѣстился еще колодезь и кухня третьяго. Какъ тутъ охъ усчитать? Все переплелось и спуталось. Жили прежде безспорно, а теперь, какъ пошло дѣло на объявленіе правъ, такъ на стѣну лѣзутъ. Чубченко грозится жаловаться на меня, а вдова Папина даже съ полѣномъ какимъ-то по улицамъ стала бѣгать,-- носится съ бумагами и тычетъ ихъ всѣмъ подъ носъ. Ходятъ кучками, на плетни повлѣзали я смотрятъ, что я дѣлаю! А двое объявили на-про- сто, что поколотятъ меня, если я ихъ обмѣрю...
-- Ну, что же вы?
-- Приблизительно прикинулъ по десятинѣ съ четвертью на усадьбу среднимъ числомъ, баста! А тамъ уже пусть сами до мелочей опредѣляютъ свои границы. Семь усадебъ легко, впрочемъ, было снять, и я нанесъ ихъ на планѣ. Да этого, пожалуй, и инструкціи наши не требуютъ! Вѣдь этого не въ недѣлю -- и въ годъ не выполнишь...