-- Ну, шепнулъ я Говоркову:-- начинайте вашу рѣчь! Да пора уже и ѣхать!...
Говорковъ обернулъ фалды порыжѣлаго своего сюртука, ступилъ шагъ, ступилъ два, кашлянулъ, глянувши какъ-то бокомъ въ землю и какъ-то особо пискнувши, и отрывисто спросилъ: (разговоръ шелъ по-малороссійски).
-- А что, хлопцы, вѣрите вы мнѣ?
Всѣ съ удивленіемъ переглянулись между собою.
Отвѣта не было.
-- Я спрашиваю васъ, хлопцы, вѣрите-ли вы мнѣ и тому, чт о я скажу? Когда бы я былъ въ свиткѣ, вотъ въ такой, какъ вы всѣ ходите, то вы бы мнѣ повѣрили....
Двое или трое изъ переднихъ засмѣялись. Остальные изъ толпы хранили тупое молчаніе, и держа въ рукахъ шапки, смотрѣли внизъ. Тутъ я окинулъ ихъ пристальнѣе взглядомъ. Все это были дворовые, то есть исключительно почти одни батраки, бобыли бобылей, то есть мелкопомѣстныхъ. Лица здоровыя и жирныя, но притупленныя отъ выраженія лѣни и равнодушія. Одежда у всѣхъ была сборная, какъ на толкучкѣ: у инаго армякъ, у другаго ополченская поношенная свита, даже съ тремя номерованными пуговицами; у остальныхъ -- то бѣлая рубаха, то ситцевый жилетъ, съ гребешкомъ на веревочкѣ, у пуговки, то долгополая хуторянская свитка, то порыжѣлая плисовая чуйка. Въ сторонѣ, презрительно улыбаясь, стояла краснѣющая и плечистая баба, въ сапогахъ, въ уланскомъ мундирѣ и на-веселѣ...
-- Вѣримъ, отвѣтилъ впереди всѣхъ сперва тихо, и еще искоса поглядывая черезъ заборъ, за которымъ стояли дворяне, моложавый и широкоплечій парень, въ кожаномъ фартухѣ, что-то въ родѣ кузнеца или скорняка: -- слыхали мы про тебя, что ты хорошій панъ; когда еще въ городѣ служилъ, то слыхали!--
Ипокреновъ на ухо Свербѣеву шепнулъ:
-- Ишь, ракаліи, они все знаютъ! И говорятъ, что они ничего не смыслятъ и ни за чѣмъ не слѣдятъ.... Allons отсюда; пойдемъ лучше къ Антонъ-Антонычу. У него сегодня сынъ именинникъ.