-- Такъ вы уже ничего намъ не скажете, господинъ губернскій депутатъ? спросили меня разомъ и Коврины, и Чурилка, и Ипокреновъ, столпясь вкругъ меня.
-- Ничего!
Свербѣевъ между тѣмъ, оправляясь и презрительно постукивая ногами, дерзко ходилъ по залѣ, шагая передъ самымъ моимъ носомъ.-- Кто-то хотѣлъ начать веселый разговоръ, но Свербѣевъ обернулся къ своимъ и сказалъ: "Да что, господа, здѣсь болѣе намъ нечего уже слушать! Тончайшій человѣкъ!" и онъ съ судорожнымъ смѣхомъ замахалъ головою.
Положеніе мое дѣлалось невыносимо. Всѣ стали раскланиваться. Я отвѣшивалъ двойные поклоны.
-- Па-а-звольте! отозвался Ипокреновъ:-- тамъ у отца Павла во дворѣ собраны здѣшніе крестьяне. Поговорите съ ними. Мы просимъ васъ.
-- Право, господа, совѣстно мнѣ.... Ну, что я имъ буду говорить? Не время еще; ничто еще не рѣшено.
Говорковъ толкнулъ меня въ бокъ и кивнулъ къ себѣ пальцемъ. Я подошелъ къ окну.
-- Позвольте мнѣ поговорить за васъ; я поговорю! сказалъ онъ шопотомъ.
-- Ну, извольте, пойдемте! сказалъ я вслухъ и взялъ шапку.
Мы пошли всѣмъ обществомъ. Венцеславская, провожая насъ съ крыльца, изъ-за кучи птичьихъ клѣтокъ, объявила, что стыдно такъ рано ѣхать и что мы обязаны у нея отобѣдать. Лошадей нашихъ уже запрягали, и мы отказались, благодаря отъ души хозяйку. Мимо клѣтокъ на крыльцѣ и клѣтокъ у погреба, яы сошли въ садъ. Садомъ шла дорожка въ яръ, яромъ на гору, и косогоромъ спускалась опять въ улицу, къ усадьбѣ священника. Изъ-за угла горы мы увидѣли толпу крестьянъ, человѣкъ въ пятьдесятъ, въ разныхъ положеніяхъ. Священникъ, по прежнему въ подрясникѣ, ходитъ передъ ними и что-то весело говорилъ. Мы подошли. Дворяне презрительно остановились въ сторонѣ. Ипокреновъ, съ иронической улыбкой глядя на меня, помахивалъ хлыстикомъ и крутилъ усы. Съ другаго конца улицы спускалась уже наша запряженная нетечанка.