-- Быть не можетъ! -- подхватилъ удивленный хозяинъ.
-- Точно такъ, прошу не сомнѣваться! -- подхватилъ гость, кланяясь: -- и утащили въ то время, какъ кромѣ меня и жены никого не было въ комнатѣ! -- Послѣдовало деликатное съ обѣихъ сторонъ молчаніе; хозяинъ налилъ гостю еще стаканъ чаю, помолчалъ и началъ говорить... И то, что услышалъ Плинфа, поразило его неописаннымъ удивленіемъ; блюдечко зазвенѣло въ его рукахъ, когда Пятизябенко произнесъ послѣднія слова и завершилъ: "Вотъ, Борисъ Борисычъ, вотъ мое задушевное и неизмѣнное желанье!" Плинфа помолчалъ и спросилъ: "Да на комъ же это вы думаете жениться?" -- спросилъ, все еще не понимая вполнѣ страннаго намѣренія помѣщика и мысля про себя: "какая же это наша фефела наградитъ собою такого жениха?"
-- Да я же вамъ говорю, на комъ, -- отвѣтилъ Пятизябенко и еще разъ повторилъ въ малѣйшихъ подробностяхъ сказанное Плинфѣ. -- Далеко за полночь огонь погасъ въ окнѣ вновь занятаго нумера гостиницы. Какъ обухомъ оглушенный, вышелъ Плинфа на улицу и почти опрометью побѣжалъ, повторяя про себя: "Ахъ ты, батюшки, батюшки, вотъ разодолжилъ!" -- и цѣлый рой предположеній заходилъ и завертѣлся въ головѣ Плинфы. -- А надо сказать, что Плинфа былъ большой поклонникъ всякаго рода новостей. Живя уже давно въ отставкѣ, онъ постоянно, по привычкѣ, каждый день приходилъ, какъ будто по дѣлу, въ присутствіе и весело здоровался съ чиновниками, которые всѣ знали и любили отставного судью и всякій разъ говорили: "А! вотъ и вы, Барбарисъ Барбарисовичъ! Ну, что? есть ли теперь что-нибудь новенькое?" На это Барбарисъ Барбарисовичъ молча скрипѣлъ табакеркою, на которой была изображена таблица съ разсчетомъ для бостона, и отвѣчалъ: "Какъ же, есть!" -- "Да что же такое есть?" допрашивали любопытные чиновники. -- "А вотъ и есть! отвѣчалъ Плинфа, смотря себѣ на сапоги: -- вотъ, Вакулищенко мнѣ новые сапоги сдѣлалъ!" -- "Да какъ же новые?" замѣчали на это пытливые чиновники: "вы, Барбарисъ Барбарисовичъ, еще на той недѣлѣ ихъ показывали!" На это Плинфа качалъ головою и говорилъ: "Э! то не тѣ сапоги, то были совсѣмъ другіе сапоги, а эти совсѣмъ новые сапоги!" Еще Пятизябенко спалъ на кровати, о которой выражалась одна надпись на стѣнѣ нумера: "Горе и мука тому, кто будетъ осужденъ судьбою лежать на сей кровати!" и которая точно представляла горе и муку потому, что поминутно двигалась и скрипѣла, издавая какіе-то насмѣшливые звуки, точно говорила: "А что, братъ. а-га! посмотримъ, какъ ты заснешь, посмотримъ! что, братъ, взялъ?" Еще маркёръ, въ ожиданіи пробужденія гостя, поминутно смотря на вновь заплатанныя брюки, вытиралъ кій и чистилъ бильярдъ, на которомъ шары, какъ извѣстно, непремѣнно падали въ лѣвую среднюю лузу, -- а уже городокъ шумѣлъ, и цѣлое море толковъ, споровъ и догадокъ колебало спокойствіе низенькихъ домиковъ. Слово "женихъ" молніей облетѣло всѣ дѣвственныя сердца и закоулки. Разнеслась вѣсть, что пріѣзжій помѣщикъ, Надворный Совѣтникъ Пятизябенко, рѣшился жениться на той, которую первую увидитъ въ городкѣ, разумѣется, если эта первая согласится отдать сму свою руку, и ужъ также разумѣется, что какая же не согласится отдать ему своей руки! Главную роль въ этихъ городскихъ толкахъ играла высокоуважаемая дѣвица-акушерка, Анна Ванна Гонорарій, какъ ее называли горожане. и которая на ванну впрочемъ нисколько не походила, а походила на бекаса, котораго прозвище къ ней и было навсегда припечатано. Надо замѣтить что на эту птицу акушерка походила вслѣдствіе носа, который, какъ кранъ у самовара, торчалъ на ея миніатюрномъ личикѣ. Еще до разсвѣта, по неисповѣдимымъ судьбамъ, эта особа узнала всю подноготную отъ Плинфы и до утра не могла сомкнуть глазъ. Съ зарей она уже порхнула въ телѣжечку, именуемую нетеч а нкою, и полетѣла съ визитами къ нуждающимся и ненуждающимся въ ея искусствѣ, изъ которыхъ первыхъ, впрочемъ, постоянно было болѣе въ благословенномъ городкѣ. Благословенный городокъ, скажемъ мимоходомъ, особенно пришелся по вкусу акушеркѣ. Она прилетѣла сюда, по окончаніи курса, на почтовыхъ и съ той поры сдѣлалась душою его общества. Увидѣвъ, какъ на одной станціи она подкатила къ крыльцу, на перекладной, въ чепчикѣ безъ вуали и съ книжкою въ рукахъ, громко скомандовала запрягать и, выпивъ стаканъ молока, снова умчалась виередъ, какъ добрый фельдъ-егерь, одинъ проѣзжій, заслуженный генералъ, замѣтилъ: "Ну, матушка, такая не сробѣетъ!" И точно, Анна Ванна Гонорарій никогда еще не сробѣла. Разъѣзжая по городу въ уютной нетеч а нкѣ и служа первымъ привѣтствіемъ всякому новому гостю міра, Анна Ванна въ то же время слыла и модницей, и затѣйницею веселиться, и затѣйницею устраивать сговоры и свадьбы, а слѣдовательно и нужныя подготовленія будущихъ привѣтствій новыхъ гостей міра. Выходя утромъ за ворота, она не пропускала ни одного хуторянина, идущаго изъ окрестностей на базаръ, и всѣхъ почти знала по имени. -- "Ты это пѣтуха, Онисимъ, несешь?" -- спрашивала она. -- "Пѣтуха, барышня!" -- отвѣчалъ Онисимъ, держа перевернутаго вверхъ ногами, съ отекшею головою, пѣтуха. -- "Продай мнѣ пѣтуха, Онисимъ", -- говорила она, ощупывая хлупь и бока пѣтуха. -- "Берите, барышня! -- говорилъ на это Онисимъ: -- только позвольте прежде вашу ручку поцѣловать!" Съ акушеркой жилъ еще маленькій племянникъ Вава, который иногда сопровождалъ ее въ поѣздкахъ по городу -- "Это что, тётя, какое слово написано на заборѣ?" -- спрашивалъ онъ, подпрыгивая на нетеч а нкѣ и разсматривая тѣ надписи мѣломъ, которыя иногда производятся на стѣнахъ и заборахъ въ отдаленныхъ городскихъ улицахъ. -- "Это, душечка, ничего! это неконченное слово! -- говорила на это тетенька, оборачивая лицо Вавы въ другую сторону: ты этого не поймешь!" и точно, Бава этого не понималъ. -- Не мѣшаетъ также замѣтить, что, по туземному обычаю, помолвившись за Плинфу, о чемъ мы забыли сказать, Анна Ванна Гонорарій позволяла своему жениху, при людяхъ, иногда нѣкоторыя золотыя вольности. Она... цѣловалась съ своимъ женихомъ. И надо было видѣть, какъ она съ нимъ цѣловалась! Такъ уже теперь не цѣлуются на свѣтѣ! Тонко намекая на румянецъ щекъ Анны Ванны, почтмейстерша, едва видѣла ихъ вмѣстѣ, обыкновенно говорила: "Барбарисъ Барбарисовичъ! посмотрите, какая она хорошенькая! ужъ поцѣлуйте ее, душечку, въ стыдливое мѣсто!" На это душечка краснѣла и, подставляя щеку, говорила: "Ахъ, право, ужъ вы мнѣ съ вашими просьбами!" и Плинфа, также зардѣвшись, исполнялъ желаніе почтмейстерши, то-есть, цѣловалъ невѣсту въ стыдливое мѣсто... Совершивъ болѣе десяти наѣздовъ на дома и домики, акушерка подлетѣла къ крыльцу Плинфы и въ волненіи, сказавъ племяннику: "Ну, Валя, поставь лошадь подъ сарай, а самъ побѣгай въ саду; я зайду къ дядѣ!" -- быстро порхнула въ сѣни. Вава поставилъ коня подъ сарай и пошелъ въ садъ. Пижонъ, собака акушерки, тоже подошелъ въ садъ, но прежде его настигли дворняги Плинфы и, составивъ около него кружокъ, стали, по своему обыкновенію, какъ говорится, читать его дипломъ. -- "Ну! поздравляю васъ! -- вскрикнула акушерка, сталкиваясь въ передней лицомъ къ лицу съ Плинфою: -- гость-то вашъ оказался обманщикомъ, гнуснымъ обманщикомъ! онъ вамъ все, должно быть, налгалъ, и больше ничего!"
-- Да помилуйте, -- проговорилъ робкій Плинфа, подходя къ ручкѣ невѣсты: -- чѣмъ же онъ могъ налгать?
-- Отстаньте! -- вскрикнула акушерка, отдергивая ручку, одѣтую въ перчаточку цвѣта майскаго жука, съ отливомъ: -- чт о мокрой-то курицей такой смотрите! Страмъ, да и только! Объѣхала всѣхъ, была у всѣхъ, спрашивала всѣхъ, никто и не слыхалъ такой фамиліи, -- Пятизябенко! и развѣ могутъ быть такіе женихи на свѣтѣ!
-- Да что-жъ тутъ такого въ этой фамиліи? -- спрашивалъ озадаченный Плинфа: -- и чѣмъ же она худая фамилія?
-- Была даже у буфетчика, у маркёра Букана въ гостиницѣ! -- продолжала гостья: -- заѣзжаю по дорогѣ и спрашиваю: что, говорю, Букаша, пріѣзжій женихъ уже посватался? -- Какой, говоритъ, посватался. Онъ еще спить, говоритъ! -- Спитъ! и это женихъ! Ну, такіе ли бываютъ на свѣтѣ женихи? Да что же вы такой нюней стоите? Отвѣчайте! -- почти сквозь слезы спрашивала акушерка... Но не успѣла она произнести послѣднихъ словъ, какъ посреди улицы показался красивый господинъ въ соломенной шляпѣ, не молодой, это правда, но еще румяный и съ вожделѣннымъ запасомъ здоровья. Онъ остановился передъ окнами дома, противъ Плинфы. Сердце ёкнуло подъ лифомъ акушерки, и въ глазахъ ея заходилъ сладкій туманъ. Ей показалось, въ первое мгновеніе, что прохожій замѣтилъ ее. Но скоро предположеніе это оказалось ошибочнымъ: прохожій ступилъ на крыльцо и вошелъ въ сѣни противоположнаго дома. Акушерка нервически оттолкнула Плинфу и, вскрикнувъ: "Ахъ-ти, матушка, опростоволосилась!" -- кинулась въ ближній залъ. Тамъ, изъ-за горшковъ ерани и занавѣсокъ, стала она въ кулакъ наблюдать, что будетъ происходить въ сосѣднемъ домѣ. Вотъ, опредѣлите послѣ этого сердце женщины; вѣдь, кажется, женихъ у нея стоялъ за плечами, а, между тѣмъ... Нѣтъ, странное сердце женщины! На воротахъ дома, куда вошелъ прохожій, была надпись, еще шесть лѣтъ назадъ прибитая вверхъ ногами и до сихъ поръ остающаяся въ такомъ же положеніи: "Неслужащаго дворянина Об а палки". Пятизябенко между тѣмъ, -- это былъ онъ, -- пройдя не безъ волненія двѣ улицы, гдѣ, къ удивленію своему, вмѣсто ожидаемыхъ дѣвицъ, видѣлъ все прифрантившихся на этотъ разъ маменекъ и папенекъ, встрѣчавшихъ его даже съ улыбками, точно давно знакомаго и точно говоря: "А, здравствуйте, Ѳока Ильичъ, съ пріѣздомъ!" или: "А, вотъ и вы! какъ провели ночь?" Пятизябенко очень обрадовался потому, что въ окнѣ дома, куда вошелъ, мелькнуло, какъ ему показалось, весьма смазливенькое лицо блондинки... Войдя, не безъ волненія, въ переднюю, гдѣ не было ни души, и потомъ въ залъ, гость остановился на порогѣ. Хозяинъ и хозяйка, Об а палки, которые о немъ уже, какъ и всѣ горожане, знали всю подноготную, но никакъ не ожидали его появленія, крайне изумились и остались безмолвны. Об а палка-мужъ, изъ породы кубариковъ, раскладывалъ въ это время въ залѣ перепелиныя сѣти, собираясь починить ихъ новыми нитками и думая про себя: "А это, однакоже, любопытно: къ кому зайдетъ пріѣзжій помѣщикъ?" Об а палка-жена, также не далекая отъ породы кубариковъ, сортировала въ залѣ же ягоды для настойки и тоже думала: "А это, впрочемъ, вещь любопытная: куда завернетъ пріѣзжій помѣщикъ?" и вдругъ, этотъ помѣщикъ явился въ ихъ собственномъ залѣ. Нѣтъ! Перо опускается, и недостаетъ силъ изобразить изумленіе почтенныхъ супруговъ! Едва гость очутился на порогѣ и замеръ въ невольномъ, понятномъ трепетѣ, оторопѣлый хозяинъ бросилъ сѣти, взглянулъ на него съ улыбкой и шарикомъ укатился изъ залы въ коридоръ. Тамъ супруги пожали плечами и молча взглянули другъ на друга. -- "Ну, ничего, мамаша! -- произнесъ, помолчавъ, въ одно мгновеніе все сообразившій мужъ: -- ничего, это очень выгодно!" -- "Что выгодно? -- спросила супруга, смотря на него во всѣ глаза и не понимая его: -- развѣ ты забылъ, папаша, что у насъ нѣтъ дѣтей?" -- "Ничего, дуся, ничего! это очень выгодно, и не надо упускать случая, а ужъ мы ему достанемъ!" -- "Какъ достанемъ, кого достанемъ? -- спросила, внезапно проникнутая припадкомъ ревности, супруга: ты съ ума сошелъ!" -- "Ну, съ ума не съ ума, котикъ, а ужъ ты не безпокойся; когда человѣкъ въ такомъ аппетитѣ жениться, не надо упускать случая!" -- И мужъ поцѣловалъ въ обѣ полныя щеки взволнованную жену. Поцѣлуй произошелъ въ тишинѣ, такъ же какъ и разговоръ, и черезъ нѣсколько минутъ супруги явились въ залѣ, одинъ уже во фракѣ и бѣломъ галстукѣ, а другая въ новомъ, шоколадномъ кисейномъ платьѣ. Нѣсколько минутъ и гость, и хозяинъ молча смотрѣли другь на друга. Наконецъ хозяинъ кашлянулъ и началъ:
-- Весьма осчастливленъ! Чему обязанъ этимъ посѣщеніемъ?
Гость отвѣтилъ:
-- Мнѣ сказали, что у вась есть продажныя дрожки!