На другой же день Порошин возвратился на площадь Трона, к армянину.
-- Вот пятьсот франков, -- сказал он, запыхавшись от высокой лестницы и поспешной, тревожной ходьбы. -- Где ваши снадобья? Я готов...
-- Это для меня, -- сказал армянин, считая тонкими, белыми и нежными, как у женщины, пальцами принесенное золото. -- Но ведь нужны деньги и для вас?
-- Какие деньги? это еще для чего?
-- Вы же проснетесь в том веке, проживете в то именно время -- семь дней сряду, -- вам нужно есть, пить, захотите, пожалуй, и удовольствий.
-- Сколько нужно? -- спросил, глядя в пол, Порошин.
-- Это зависит от вас самих... смотря по вашим наклонностям. Ваших привычек я не знаю,
-- Однако же... и мне притом трудно... я там, понимаете, не жил... экая чепуха! даже смешно...
Порошин, однако, теперь не смеялся. Глаза его были строги и с острым, лихорадочным блеском смотрели куда-то далеко. Побледневшие его губы слегка вздрагивали.
Армянин подумал с минуту.