- Что такое? Что ещё случилось? - рассеянно спрашивал он, морщась, как от боли. - Да, да, тётушка, я завтра заплачу, всем заплачу. Я один виноват во всём!
- Уходи! - сказал дядя Джузеппе, толкая тётку Теренцию к выходу. - Мальчишка нам нужен до конца представления.
Тётка Теренция ушла, бормоча что-то себе под нос. Мариано захлопнул за ней дверь и крикнул:
- На тропу!
И опять мы должны были стоять на тропе, дергать нитки и громко говорить, что полагалось! Я до сих пор удивляюсь, как мы не запутали нитки, когда голубка летала по кухне, а Труффальдин гонялся за ней вприпрыжку. И как мы не забыли, что нужно было петь и говорить! Ведь у нас головы шли кругом!
Я не помню, как кончилось представление и как мы пришли в дом Гоцци. Я очнулся, сидя на полу в большой полутёмной комнате. На столе горела свеча, возле неё сидели синьор Гоцци и дядя Джузеппе, но я едва видел их сквозь слёзы. На душе у меня было невыносимо тяжело. Я не хотел возвращаться к тётке Теренции. Я хотел вырезывать кукол и представлять с ними чудесные сказки в кукольном балагане. Сердце у меня разрывалось, и я громко плакал.
- Не плачь, Пеппо, не плачь! - шептал Паскуале, гладя меня по плечу. - Вот увидишь, всё будет хорошо!
- Не реви, мальчик! - сказал синьор Гоцци. - Я выкуплю тебя у твоей хозяйки, и ты будешь по-прежнему жить у дяди Джузеппе!
- Нет, синьор, - сказал старик, - я не возьму его больше к себе. Он - обманщик. Почему он не сказал сразу, что он приёмыш и записан в приходскую книгу?
"Потому, что вы прогнали бы меня на рынок!" - хотел крикнуть я, но не смог выговорить ни слова и только заплакал ещё громче. Я плакал до тех пор, пока не уснул, положив голову на мешок с куклами аббата и Барбары, которые Мариано не захотел оставить на ночь в своём балагане.