-- Я знаю, как их заставить плакать в три ручья. Буквально в три ручья, потому что из одного глаза течет всегда две слезы, а из другого одна. Позовешь какого-нибудь такого мальчугана и начнешь его язвить словами, он стоит-стоит -- и гляну -- вот уже три ручья текут...
О. И. Капице20, слышавшей это, кажется, стало нехорошо. Она любит детей, и у нее -- внуки.
-- А что бы ни говорили, что бы ни делали наши власти -- мальчиков и девочек все равно будут сечь, пока у них есть места, по которым секут, -- весело сказал Федор Кузьмич и рассказал, как вскоре после революции, "когда провозглашены были все свободы", он в весенний ясный день сидел на каком-то бульваре и увидал мальчика, который грыз яблоко. -- И у мальчика были очень короткие штанишки и босые ноги, и там, где штанишки кончались, я увидел такие хорошо известные красные полосы от розги, уходившие под штанишки. Ну вот, революция произошла, все свободны, а тебя, голубчик, все так же пороть будут, и крепко, должно быть, он был выпорот -- полосы так и горели, -- радостно говорил Федор Кузьмич, как будто утверждал какое-то положительное -- "а все-таки".
"А все-таки" -- и он рассказал еще несколько случаев, бывших недавно, когда почти взрослых девушек родители пороли и ставили на колени в наказание.
Нам было неловко за эту радостность. Однажды в Царском Федор Кузьмич рассказывал мне, как он сидел в парке на скамеечке с папиросой и мимо шли ненавистные ему пионерки в красных платочках, размахивая руками. И он нарочно держал на отлете папиросу, чтобы они, проходя мимо, наткнулись на нее рукой. "И ведь ни одна, подлая, не наткнулась", -- говорил он, изображая досаду. Я видела Федора Кузьмича с его внучкой Олечкой21 и другими детьми. Он был нежен и угощал их и разговаривал хорошо.
Я не верю, что все сказанное было искренне. Гораздо страшнее то, что человек находил удовольствие в том, чтобы так лгать. Зачем? Ведь его разговоры были сплошной бесцельной ложью. От этого (когда я поняла, что он все врет) стало ужасно скучно разговаривать, все равно, как пасьянс раскладывать. Зевая, разглядываешь потолок, и Федор Кузьмич часами врет что-нибудь и злится, что нет впечатления.
В Союзе
Мне приходилось бывать у Федора Кузьмича по делам нашей детской секции. Он был ее председателем и не щадил своих сил, пока мог. Трогательно было, когда он из Царского приезжал на каждое наше заседание, не считая заседаний правления. Всегда был мудр в наших делах, строг и очень внимателен. Его председательства только и двигали у нас работу. Но не приведи Бог сделать что-нибудь самочинно -- яростный скандал. А в другой раз придешь спросить что-нибудь: "Зачем спрашиваете, это ваше дело, вы секретарь".
Не приведи Бог сказать, бывало, о том, что Чуковский и Маршак могли бы нам быть полезны -- яростный скандал.
Я не умела молчать и огрызалась, не стеснялась. К сожалению, это была благая часть. Огрызавшуюся Сологуб переставал ругать. Любил делать скандалы тем, кто от этого расстраивался. Дамы плакали иной раз. Я же -- злилась и потому скандалов почти не видела. О писателях он говорил почти всегда ожесточенно.