Я старалась исправить неловкость всеми силами. Федор Кузьмич стал говорить и очень долго говорил о том, что тело не следует скрывать, что только развратные люди скрывают тело и ощущают стыд, об эллинском отношении к наготе и т.д. и т.п. -- что, бывало, говорили нам гимназисты на вечеринках, щеголяя своей "передовитостью" и желая поразить девочек смелостью своих суждений. Только они не говорили гадостей, свойственных Федору Кузьмичу.
Мама слушала с тоской и робко заметила, что все это она слышала в "Леде" Анатолия Каменского32, в "Свободном театре"33 в Москве, куда однажды занес ее несчастный случай и наивность провинциалки, верящей, что все московские театры подобны Художественному.
Федор Кузьмич разъярился -- он стал ругать Анатолия Каменского и утверждал разницу между тем, что он говорил, и своими речами.
Разницы, впрочем, не было.
Федор Кузьмич просил меня проводить его домой. Зная, что к нему должна прийти Лидочка34, и намереваясь просить ее передать Ольге Николаевне, не знает ли она какой-нибудь комнаты для меня, так как я искала комнату в городе, -- я охотно пошла его провожать. Федор Кузьмич спросил, правду ли, что мы хотели сделать посмертную маску Блока из фарфора35 (ему кто-то рассказал это). Узнав, что правда и что это не вышло, так как Любовь Дмитриевна36 находила черты Блока исказившимися после смерти, -- Федор Кузьмич сказал, что этого никому было не нужно. У Блока было отвратительное лицо, дураки считали его красивым, а это было пошлое лицо. При жизни еще оно казалось "маской" -- по своей бездушности и неподвижности. Я заспорила. Федор Кузьмич стал говорить, что вообще все лица -- маски и задача художника срывать эти маски, показывать подлинное лицо. Отливать посмертные маски -- бессмысленно, так как они воспроизводят только "маску". Нужна работа художника. Отлитые же маски, как и фотографии, просто документы, а не художественные произведения, и должны рассматриваться как документы. Мы спорили всю дорогу, Федор Кузьмич спрашивал, делались ли портретные бюсты из фарфора, и старался доказать, что никогда не делались до теперешнего времени, когда царящее хамство стало выпускать бюсты Марксов, Либкнехтов и т.д. Я давала исторические справки и никак не могла уловить причину его крайнего раздражения...
Федор Кузьмич заставил меня зайти к нему. В комнате было так невыносимо душно, что я, рискуя его рассердить, самочинно распахнула окна и села на окне. Лидочки еще не было. Федор Кузьмич сидел за столом очень злой, не отпускал меня уйти и говорил непрерывно.
Сначала о Пушкине, Пушкин не знал, что такое любовь, поэтому он не был поэтом, поэтому все, что написал Пушкин, -- ни к чему, живи он сто лет и пиши столько же, все равно -- одна бессмыслица, никому это не нужно. Если поэт не знает основного, на чем зиждется жизнь -- любви, все его писания -- пустая ненужная болтовня. Пушкин был просто арап, который кидался на белых женщин. Разве это поэт?
(Эту фразу позднее повторила мне и Анна Андреевна, он ей тоже это сказал.) Я устала спорить и спросила:
-- Почему Пушкин не понимал любви?
-- Потому что он вывел Татьяну и оклеветал женщину. Какая женщина, если она любит, может сказать такую ложь, такую гнусную неестественную ложь: "Но я другому отдана и буду век ему верна". Кто это сказал когда-нибудь? Это ложь, ложь!