В шутку я сказала, что в Сочельник все-таки, пожалуй, не следует писать такие стихи. "Почему? -- ведь я не над настоящими праведниками издеваюсь, над лицемерами".
После Рождественских каникул я опять зашла к нему. Он опять лежал. Я рассказала ему, что режиссер К. спер у меня сценарий, я его обругала, и теперь будет третейский суд. Федор Кузьмич сказал, что он не признает обвинения в плагиате61. Он плагиировал всю жизнь, и 2 раза его судили. Один раз за какой-то рассказ, который был помещен в маленьком провинциальном журнале, а он его прочел и использовал. "Читаю я книгу, -- говорил он, -- и вижу, вот это описание замка мне нужно". И он сказал, откуда взял какой-то замок (кажется, из Бальзака), а трагедию иронии из другого места. Эти сведения, я знаю, были бы очень ценны для историка, но я забыла, так как не могла запомнить ни источника, ни его вещи -- я не знала.
Мне важен был принципиальный вопрос оправдания плагиата и, кроме того, характерное -- для Сологуба -- использование не жизненных материалов и наблюдений, а литературных, уже созданных, уже готовых образов.
Потом Сологуб почему-то заговорил о Максимилиане Волошине62 и об рае.
"Рай -- это такое место, где будет все земное, вовсе не значит, что там будут бестелесные духи, -- там будет все, как не земле, но только лучше. Все желания будут удовлетворяться". "Магометанский рай", -- пошутила я, он почему-то рассердился. "Нет, не магометанский, а настоящий. Вот попадет какой-нибудь старец вроде М. Волошина или Вячеслава Иванова63 в рай -- фонтаны бьют, мраморные дворцы, пальмы райские. А везде -- отроки летают в самых что ни на есть легких, спортивных костюмчиках. И ведет старца в рай какой-нибудь такой Коля или Володя кудрявый, и старец с вожделением смотрит на его стройный торс. Но не успеет старец "вождельнуть" (слово понравилось ему, и он повторил его несколько раз), как уже -- пришли. И старец пожелает любви -- и в раю все желания исполняются. Володя ведет его в покой, уготованный для любви, но не успел старец "вождельнуть", а Володя уже скрылся -- распахивается занавеска, и входит Бабелина -- в каждой груди 22 апельсина. И приходится старцу творить с ней любовь". Федор Кузьмич был страшен, жилы опять налились на лбу, глаза мутные, губа отвисла, руки шарили вокруг судорожно, он весь дрожал так, что тряслась кровать. Я хотела уйти, но он сказал: "Подождите, я расскажу вам, как две женщины ссорятся. Дерутся, дерутся -- ах, ты такая-сякая -- и разорвут друг друга на две половинки вдоль, потом бросятся на диван и срастутся не теми половинками. Давай опять драться, опять друг друга разорвут -- и так далее". Я думала, что он бредит, и пошла к двери. Он задыхался, слова вылетали с шипением. "Что ж, уходите?" -- спросил он с насмешкой, которую я не поняла. Глаза его пытливо и вполне сознательно смотрели на меня, я поняла, что он старается уловить силу произведенного впечатления на меня.
Я невольно выпрямилась и, поклонившись, вышла. Идя по коридору, я вспомнила, как ползла слюна из-под отвисшей губы на подбородок, и меня (прошу извинить грубость) вырвало в носовой платок. Не успела я справиться с этой бедой, как вошла в переднюю Вера Павловна. Я поднялась наверх. Через час пришла Вера Павловна. Я встретила ее с раздражением, у себя в комнате я уже успела забыть про Федора Кузьмича, занялась делом, а тут опять: трясущиеся губы и несчастные глаза и вопль: "не захотел разговаривать -- сказал грубость!" Я озлилась. Я сказала, что не могу больше его выносить, он надоел своими гнусностями, и так уж слишком много приходится о нем вспоминать, черт меня дернул поселиться в этом доме -- не один, так другой тащится говорить со мной о Сологубе, что я им за исповедник?!
Вот сейчас только что вырвало из-за него. "Да почему, да как? Что он вам творил?" (Вера Павловна спрашивала каждый раз подробный отчет о наших разговорах.) "Вот что говорил: про рай гнусный, про всю гадость", -- и рассказала ей все, озлившись и еще содрогаясь от отвращения. Через минуту с Верой Павловной сделался сердечный припадок у меня на диване. Еще не легче! Но было еще хуже. Плача, она стала говорить, что неужели я не поняла его иносказания (с ней он всегда говорил притчами) -- ясно как день, что стройный Володя -- это я, а Бабелина -- это она. И она рыдала от отчаяния. Я думала, она сошла с ума, я уговаривала ее, что он не смеет так говорить, не посмел бы, что это ее болезненная фантазия -- ничего не помогало. Тут меня стало рвать не физически, а душевно. Я, кажется, кричала, чтоб они оставили меня в покое, мне никакого нет дела до них. Зачем они заставляют меня выслушивать все эти гнусности? Я сказала, что если Федор Кузьмич действительно позволил себе такое иносказание, то моей ноги больше у него не будет. Вера Павловна сказала, что она проверит. Через несколько дней она пришла ко мне взволнованная, с трагическими глазами и сообщила, что проверила. Она принесла Федору Кузьмичу апельсины, и он стал строить рожи, хохотать сатиром, заигрывать с ней и твердил: "А я -- двух зайцев убил, двух зайцев убил". Я хохотала и плакала над ней. Моя способность превращать все в фарс помогла мне не очень злиться. Но Вера Павловна ревновала к Сутугиной64, к Александре Николаевне, даже к В. А. Щеголевой65. Она подхватывала сказанные случайно слова и старалась найти в них скрытый смысл, освещающий их отношения с Федором Кузьмичом. Еще раньше, чтоб уничтожить хоть один призрак из мучивших ее призраков и уверить ее в моей незаинтересованности -- я рассказала ей, что у меня есть милый друг, милый, хоть и очень беспокойный. Возможно, что я буду его женой. Я думала, она хоть насчет меня и Сологуба успокоится. Она стала меня торопить, не откладывать нашего брака и готова была собственными руками убирать встретившиеся препятствия. Однажды мы поссорились, и я сдуру рассказала ей это. Она переполошилась и, не сказав мне ни слова, поехала к нему объясняться за меня и просить примирения. Я ничего не знала. Абракадабра наступила полная. Вышло то, что in vulgaris называется -- "теща в дом -- все вверх дном". Мой друг бесился, что я недобросовестно "напускаю на него истеричных баб" -- я ничего не понимала, но не оставалась в долгу по части упреков и горьких слов.
Потом все выяснилось. Я хохотала так, что не могла на нее сердиться. Я больше не бывала у Федора Кузьмича. Один раз нечаянно зашла к Черносвитовым -- там был Федор Кузьмич. Верховский66 читал стихи, а потом просили меня. Я стала читать, мы сидели так, что я была ближе к гостям, а за моим плечом сидел Федор Кузьмич. Когда я стала читать стихи, посвященные одному другу, я услышала шипение: "Как вы смеете?" -- и, оглянувшись, увидела неистовые, уничтожающие глаза Федора Кузьмича. Я не поняла, чего я "не смею"? Неужели при нем нельзя было читать стихов, посвященных другим? Эта мысль привела меня в бешенство.
В марте было заседание правления у Федора Кузьмича. Он сам звонил мне и просил обязательно быть. На беду, я пошла. Я была в таком напряженном раздражении на него, что на одно шутливое замечание разразилась грубым ответом. К замешательству и смеху правления.
Я хотела, чтоб он оставил меня в покое, и не сдержала раздражения.