Позднее Федор Кузьмич говорил Вере Павловне, что я злая ведьма киевская и он видел, как у меня от злости перекашивается лицо. Это правда -- у меня от злости перекошено бывает лицо, а последнее время я всегда злилась на Федора Кузьмича.
Вскоре он меня вызвал по телефону -- опять сказал, что у него ко мне есть дело. Я пришла, но не извинилась за грубость, хотя была виновата. Тогда Федор Кузьмич сказал, что он не сердится на собачонок, когда они лают. Не пристало ему сердиться. Если собака на него лает, он говорит: "Ну что, собаченька, чего лаешь?" -- не драться же ему с собаками.
Я молчала, перекосив лицо. Тогда Федор Кузьмич стал рассказывать мне о трагедии, которую собирается написать, "о близнецах"67. Он говорил об этой теме в греческой литературе, потом у Шекспира и находил, что до сих пор делали из этого комедию из ошибок и недоразумений, между тем как это трагедия, и глубокая. Перенести эту тему в обстановку современности и дать глубокую трагедию -- мысль, которая может сделать трагедию мировой значимости. На столе лежали раскрытые "Два веронца"68.
Он стал рассказывать свой сюжет: два брата-близнеца, совершенно одинаковые, такие одинаковые, как человек и его отражение в зеркале. Они переживают трагедию, так как влюбляются в одну женщину, и каждый знает, что он может влюбиться только в ту же, что и брат. Зависимость от брата для каждого становится трагедией. Каждый теряет себя. В одной сцене брат стоит перед зеркалом и чувствует, что его отражение начинает жить подлинной жизнью, а он становится отражением. Ужас этого.
Началось все это с греха, а трагедия развивается как возмездие.
Первый грех -- слишком сильная любовь их родителей. Это -- грех. Они так любили друг друга, так хотели слиться в одно, что судьба сказала им: вот вам, пожалуйста, -- два существа совсем одинаковые -- и родились два близнеца. "Почему же тогда два, а не один?" -- спросила я. Федор Кузьмич раздраженно сказал: "Потому что два совершенно одинаковых. Но родители должны были понести наказание за грех, и они трагически умирают. Продолжается линия греха и продолжается возмездие". Не помню как, но на протяжении всей пьесы грешили и были наказаны смертью 7 персонажей. В последнем акте последний герой умирал под занавес. Федор Кузьмич говорил об этой трагедии с большим увлечением и жалел, что у него слишком мало сил, чтобы ее написать.
Предлагал мне воспользоваться сюжетом. Я сказала, что, кроме него, никто не мог бы справиться с таким сюжетом.
Это был последний длинный разговор со мной. Перед отправкой в больницу я к нему зашла с Верой Павловной. Она стала рассказывать о пьесе "Потоп"69. Он ужасно ругал пьесу, хотя ее не читал и не видел. Говорил, что она для горняшек и парикмахеров, которые любят пускать слезу.
О том, что близость смерти заставляет всех героев взглянуть на мир живыми глазами, сказал: "До чего это унизительно. Жалкие душонки. Неужели я, если буду знать, что смерть близка, вдруг изменю свое отношение к миру и к людям? Да с какой стати? Каким жил, таким и умру. Очень нужно -- почуяли смерть -- и сразу изменились!" Он долго ворчал.
Вера Павловна, которой я по обыкновению рассказала весь разговор о "собачке" и "о близнецах", мучительно искала в "близнецах" какого-то иносказания, но, к счастью, ничего придумать не могла. Еще я видела Федора Кузьмича в больнице один раз и один раз летом, заходила на 5 минут вместе с Верой Павловной. Федор Кузьмич сидел за столом и читал "Новую Элоизу" по-французски70. Тут же лежала книжка стихов Смиренского71. Он стал показывать мне книги, но они рассыпались из уже слабых рук.