Резко оборвал свою речь, по-видимому, какая-то мрачная мысль пронизала его мозг, глаза его потемнели.
Потом лицо его прояснилось, он низко поклонился мне и, удаляясь, запел:
-- Любовь, любовь...
После этого я довольно часто виделся с ним, когда он проходил по улице, я всегда зазывал его к себе, чтобы дать ему хлеба. Однажды я предложил ему несколько мелких монет, которые дала мне мать, его лицо стало серьезным, он с жестом негодования оттолкнул деньги и повернулся ко мне спиной. Вечером я встретил его за Порта-Нуова, подошел к нему и сказал: "Чинчиннато, прости меня!" -- Он пустился бежать, как преследуемый медвежонок, и скрылся за деревьями.
Но на следующее утро он поджидал меня у дверей дома, когда я вышел, он с улыбкой робко преподнес мне прелестный букет маргариток. Глаза его были влажны, губы дрожали... Бедный Чинчиннато!
В другой раз, в последних числах августа, мы сидели вдвоем в глубине аллеи, солнце уже садилось за горами. Через широкое дремлющее поле доносились порой отдаленные голоса, неясные звуки, по морскому побережью тянулась темная полоса соснового леса, медная луна медленно всходила среди фантастических облаков.
Он посмотрел на луну, бормоча как ребенок:
-- Вот, то видно ее, то не видно... То видно, то не видно.
Потом задумался на минуту.
-- Луна!.. У нее глаза, нос и рот как у человека... И смотрит на нас... И кто знает, о чем она думает... Кто знает...