Мысль о загробной жизни сильно занимала умы въ средніе вѣка: поэтому еще задолго до временъ Дантовыхъ ходило въ народѣ множество поэтическихъ сказаній и легендъ о странствованіяхъ по аду, чистилищу и раю {Ниже мы будемъ говорить подробнѣе объ этихъ легендахъ и покажемъ, какое вліяніе имѣли онѣ на творца Божественной Комедіи.}. Но изъ предшественниковъ Данта только немногіе проникали въ одно время во всѣ три области невидимаго міра; обыкновенно ограничивались они адомъ и раемъ, адомъ и чистилищемъ, всего же чаще однимъ только адомъ. Данте едва-ли не первый обозрѣлъ одно за другимъ всѣ три царства и притомъ въ обратномъ порядкѣ -- снизу вверхъ. Это-то требовало отчасти и теоретическое воззрѣніе на замогильныя странствованія, составившееся въ средніе вѣка. "Кто хочетъ вознесться до созерцанія величія Божія, говоритъ Бернардъ де Клерво, да очиститъ сердце отъ грѣховъ, а этого всего лучше достигнетъ онъ видѣніемъ Божьяго суда." {St. Bernardus, De Gonsideratione, Lib. V въ концѣ.} Созерцать величіе Божіе во всей его полнотѣ можно только на небѣ, очистить сердце отъ грѣховъ (по понятіямъ католической церкви) въ чистилищѣ, судъ же Божій всего ужаснѣе является въ аду. Вотъ путь, который долженствовала совершить фантазія поэта. Вѣрный этой идеѣ, Данте, для изображенія сценъ своего восторженнаго видѣнія, прибѣгаетъ къ даннымъ тогдашней науки и ко всѣмъ вымысламъ, бывшимъ въ ходу касательно видимаго и невидимаго міра; но, ничего не создавая, а только пользуясь тѣмъ, что до него существовало, онъ перерабатываетъ весь этотъ богатый матеріалъ поэтическій въ одну систему, въ одно великое цѣлое.

Въ основаніи Космологіи Данта, какъ и во всемъ міросозерцаніи среднихъ вѣковъ, лежитъ единство религіи съ физикой. Только при такомъ условіи возможна поэма, подобная Божественной Комедіи: какъ скоро это единство нарушилось вслѣдствіе успѣховъ науки, вслѣдствіе великихъ открытій въ области естествознанія, тотчасъ поэзія невидимаго мира утратила прочную основу, на которой дотолѣ зиждилась. Вотъ причина, почему поэмы Мильтона и Клопштока не могли имѣть успѣха; она же составляетъ и ту необъятную выгоду, которой пользовался Данте и которая скоро сдѣлала его поэму недоступною ни для какого подражанія.

Данте, помѣщая землю въ средоточіи вселенной, представляетъ ее себѣ, подобно Гомеру, въ видѣ острова, омываемаго моремъ, {Ада XXXIV, 106--124. То же мнѣніе высказываетъ и его учитель Брунетто Латини въ своемъ Tesoro.} и придаетъ ей шарообразный видъ. Въ ея нѣдрахъ онъ помѣщаетъ адъ согласно съ господствовавшимъ тогда мнѣніемъ; но, вопреки любимымъ легендамъ среднихъ вѣковъ, отдѣляетъ отъ него чистилище {Сюда принадлежитъ въ особенности чистилище св. Патриціа. Legendа Aurea, сар. 50. ed. Graesse, p. 213.-- Особенно любили помѣщать адъ и чистилище въ вулканическихъ странахъ.}. Помѣщая адъ въ нѣдрахъ земли, онъ слѣдуетъ отчасти вѣрованіямъ древняго міра, полагавшаго обитель мертвыхъ подъ землей, ибо еврейскій Scheol, infernum; какъ и Гадесъ древнихъ, надобно искать тамъ же {"Sed ut Deos esse natura opinamur, qualesque sint ratione cognoscimus, sic permanere animos arbitramur consensu nationum omnium; qua in sede maneant, quaiesque sint, ratione discendum est. Cujus ignoratio finxit inferos, easque fonoidines, quas to contemnere non sine causa videbare. In terram enim cadentibus corporibus, hisque hutno tectis, e quo dictum est humari, sub terra eensebant reliquam vitam agi mortuorum. Quam eorum opinionem magni errores consecuti sunt; quos auxerunt poetae." Cic. Tusc. Quaest. I, 16.}; частію вынужденъ къ тому необходимостію, потому что, принявъ землю, по системѣ птоломеевой, за средоточіе вселенной, онъ не имѣлъ другаго мѣста для ада, ибо то, что окружаетъ землю, есть уже небо.

Въ самомъ нижнемъ углу ада, достигающаго до центра земли, стало быть въ самомъ центрѣ вселенной, онъ назначаетъ мѣсто Люциферу, матеріальному началу зла, и притомъ помѣщаетъ его такъ, что средина тѣла его составляетъ центръ, къ которому тяготѣетъ со всѣхъ сторонъ все тяжелое. {Ада XXXIV, 109.} Космологическое воззрѣніе тутъ очевидно подчинено ученію нравственному. Какъ къ центру земли, по закону тяготѣнія, стремятся всѣ тяжести, такъ къ Люциферу, злому, тяжелому началу въ нравственномъ мірѣ, тяготѣетъ все то, что въ ущербъ духу прилѣпилось къ грѣховному, земному, что не озарено свѣтомъ познанія и религіи, и притомъ тяготѣетъ такъ, что чѣмъ болѣе выраженъ въ немъ характеръ этой матеріальности, этого эгоистическаго отчужденія отъ неба, тѣмъ ближе оно къ страшному средоточію.

Далѣе, по понятіямъ Данта и географовъ его времени, обитаема только наша половина земли, другая же покрыта моремъ. Средину, а вмѣстѣ съ тѣмъ высшую точку на нашемъ полушаріи составляетъ Іерусалимъ, именно гора Голгоѳа: мнѣніе общее для среднихъ вѣковъ, основанное на словахъ библейскихъ. {"Наеc dicit Dominus Deus: ista est Ierusalem, in medio gentium posui eam, et in circuitu ejus terras." Ezech. V, 5.} Такъ обозначалось и на картахъ того времени, опредѣлявшихъ всегда мѣсто и аду и чистилищу и земному раю. {Sаntаrem, Essai sur la geographie et cartographie en moyen age. Paris 1848. T I.} Впрочемъ это мнѣніе о центральной точкѣ на землѣ принадлежитъ не однимъ среднимъ вѣкамъ: уже Халдеи принимали Вавилонъ, а Греки Дельфы за средоточіе или пупъ земли.

Но моремъ полушаріе, противоположное нашему, не всегда было покрыто. Переворотъ въ распредѣленіи суши земнаго шара Данте приписываетъ паденію ангеловъ. По его представленію, Люциферъ, свергнутый съ неба, палъ на полушаріе, противоположное Іерусалиму, и тамъ вонзился какъ стрѣла въ толщу земли, такъ что срединою своего тѣла, по закону тяготѣнія, остановился въ центрѣ земли, обратясь при этомъ головою къ европейскому, а ногами къ противоположному полушарію. {Ада XXXIV, 121--126.} Суша, покрывавшая до того времени противоположное полушаріе, въ ужасѣ отъ этой катастрофы покрылась волнами океана; часть же земли, составлявшей эту великую сушу, отошла къ нашему полушарію и тутъ, поднявшись вверхъ, образовала самую высокую точку на земномъ шарѣ -- Іерусалимъ съ горою Голгоѳою. Между тѣмъ та земля, которую Люциферъ вытѣснилъ изъ глубины своимъ паденіемъ, выскользнула изъ-за ногъ его и, устремившись вверхъ изъ средины моря, поднялась на противоположномъ намъ полушаріи въ гору чистилища. Какъ гора примиренія Голгоѳа, такъ и гора очищенія чистилище, находясь на противоположныхъ полушаріяхъ, обѣ лежатъ на одной умственной линіи такъ, что продольная ось, проведенная вдоль тѣла Люциферова и продолженная до поверхностей обоихъ полушарій, пройдетъ, съ одной стороны, чрезъ Іерусалимъ, а съ другой чрезъ гору чистилища (см. таб. II, fig. V). Такимъ образомъ гора Голгоѳа и гора чистилища, обѣ имѣя одно космологическое происхожденіе, суть вмѣстѣ съ тѣмъ и настоящіе антиподы.

Здѣсь опять космологическое воззрѣніе подчинено нравственному. Паденіе Люцифера подало поводъ къ грѣху {Ада XXXIV, 34--36.}, но въ то же время послужило образованію той горы, на которой, согласно съ ученіемъ католической церкви, очищаются покаяніемъ слабости и грѣхи человѣческіе; а съ другой стороны и той, гдѣ вѣчная любовь принесеніемъ неизрѣченно-великой жертвы дала человѣку возможность примириться съ небомъ. Такимъ образомъ Данте согрѣваетъ всю свою систему мірозданія свѣтомъ и духомъ, почему и можно разсматривать всю его поэму какъ одушевленіе вселенной. {Abeken, Beiträge für das Studium der Göttlichen Comödie Dante Allighieri's. Berlin und Stettin. 1826, p. 300.}

Сколько до сихъ поръ извѣстно, поэтическая мысль эта о происхожденіи горы Голгоѳы и чистилища принадлежитъ исключительно одному Данту: по крайней мѣрѣ во множествѣ средневѣковыхъ легендъ, изображающихъ замогильныя царства, чистилище помѣщалось обыкновенно въ нѣдрахъ земли и въ сосѣдствѣ съ адомъ. {St. Patrick's Purgatory; an Essay on the Legends of Purgatory, Hell and Paradise current during the middle age. By Thomas Wright London. 1844.} Въ противоположность всѣмъ этимъ мрачнымъ сказаніямъ, Данте только одинъ изъ своихъ современниковъ помѣщаетъ гору чистилища подъ открытымъ небомъ. Западный Океанъ, по срединѣ котораго Данте назвачаетъ мѣсто этой горѣ, въ то время былъ не только неизвѣстенъ, но и всѣ попытки изслѣдовать его считались нарушеніемъ воли Божіей, высшимъ нечестіемъ. Тогда столпы Геркулесовы (нынѣшній Гибралтарскій проливъ) почитались крайнимъ предѣломъ, за который не долженъ выходить никто изъ смертныхъ (nec plus ultra). Согласно съ преданіемъ, Улиссъ, влекомый пагубнымъ любопытствомъ, переступилъ эту заповѣданную грань и достигъ чистилища; но зато буря, поднявшаяся отъ таинственной горы, потопила какъ его, такъ и всѣхъ его спутниковъ. {Ада XXVI.} На этой-то горѣ Данте помѣстилъ свои земной рай: соединеніе новое и прекрасное, подавшее поводъ Колумбу, какъ нѣкоторые, впрочемъ ошибочно, полагали, открыть новый свѣтъ. Идея о земномъ раѣ есть, какъ извѣстно, идея весьма древняя, берущая свое начало изъ Библіи. {Кн. Бытія I.} Люди всегда мечтали о томъ, гдѣ найти мѣсто совершеннаго блаженства, и эта мечта принадлежала какъ христіанскимъ, такъ и самымъ древнимъ дохристіанскимъ народамъ. Представленія о библейскомъ эдемѣ напоминаютъ сады гесперидскіе Грековъ, которые всегда помѣшали ихъ въ отдаленнѣйшихъ точкахъ извѣстнаго имъ міра. Чѣмъ болѣе разширялись свѣдѣнія географическія, тѣмъ далѣе отодвигались гесперидскіе сады. Такъ было время, когда помѣщали ихъ въ великомъ оазисѣ Аравіи, потомъ на границѣ Великихъ Сиртовъ, вблизи Атласа; отсюда перенесли ихъ на Канарскіе острова, названные потому Блаженными или Гесперидскими. {Washington Irving, History of Christ. Colomb. IV. Appendix.} Тоже самое было и съ вѣрованіемъ о христіанскомъ эдемѣ. Едва-ли что либо занимало средніе вѣка такъ сильно, какъ желаніе опредѣлить мѣсто, гдѣ находится земной рай: онъ долго былъ предметомъ тщательнѣйшихъ изслѣдованій, надъ которыми ломали головы ученѣйшіе географы и богословы того времени. Всѣ ихъ изслѣдованія по этому предмету можно раздѣлить на двѣ группы: одни ученые помѣщали земной рай на твердой землѣ, другіе на островѣ, первые въ Азіи, вторые на востокъ отъ Азіи. Всѣ впрочемъ соглашались въ томъ, что земной рай находится на высокой горѣ, ближе къ мѣсяцу, чѣмъ къ землѣ, и совершенно недоступенъ для смертныхъ. Первые назначали ему мѣсто въ Палестинѣ, Месопотаміи, на ос. Цейлонѣ, или далѣе на востокъ; другіе на морѣ, омывающемъ восточный берегъ Азіи. Смотря по тому, какому придерживались изъ этихъ мнѣній, составители картъ въ средніе вѣка всегда означали на своихъ ландкартахъ мѣсто земнаго рая. Господствующимъ мнѣніемъ однакожъ было по видимому то, что земной рай лежитъ на самомъ дальнемъ востокѣ отъ Азіи, и мы знаемъ, что Колумбъ, достигнувъ береговъ Паріи, при видѣ роскоши и плодородія этихъ странъ, дѣйствительно думалъ, что онъ недалекъ отъ земнаго рая. {Wash. Irving L. cit. T. II, 355.} И такъ смѣлое нововведеніе Данта въ географическихъ воззрѣніяхъ того времени состоитъ только въ томъ, что онъ перенесъ земной рай съ востока далѣе на западъ {Ада XXVI, 124--129 и прим.} и глубокомысленно помѣстилъ его на вершинѣ горы чистилища.

Много было споровъ между толкователями Данта о томъ, не имѣлъ ли онъ дѣйствительно нѣкоторыхъ свѣдѣній о противоположномъ полушаріи. Поводомъ къ этимъ спорамъ служили четыре звѣзды, которыя Данте видитъ отъ подошвъ горы чистилища на небѣ южнаго полюса.

Io mi volsi а man destra, e posi mente