Въ эту-то эпоху Уголино спросилъ умнаго Марко Ломбарди на пиру, данномъ имъ въ день своего рожденія:-- "Что скажешь, Марко, о моемъ положеніи?" Марко отвѣчалъ: "Тебѣ, графъ, недостаетъ только гнѣва Божьяго!"
Гнѣвъ Божій, однакоже, не замедлилъ надъ нимъ разразиться. Съ возстановленіемъ прежней власти, снова пробудились несогласія. Въ то время (въ Апрѣлѣ 1288) находились въ Пизѣ довѣренные отъ пизанскихъ плѣнниковъ, прибывшіе для переговоровъ къ заключенію мира съ Генуей, о которомъ хлопотали сами плѣнники. Уголино былъ противъ мира, потому ли, что боялся возвращенія плѣнниковъ, или, можетъ быть, потому, что считалъ его для себя невыгоднымъ; Нино напротивъ сильно стоялъ за миръ. Наконецъ первый долженъ былъ уступить общему голосу и Раміери Зампанте былъ отправленъ съ полномочіемъ въ Геную. Графъ и тутъ еще пытался разстроить переговоры и, не смотря на перемиріе, заключенное въ Сардиніи, гдѣ находился сынъ его Гвельфо, позволилъ корсарамъ тревожить Генуезцевъ (Май 1288). {Хотя генуезскіе писатели приписываютъ этотъ поступокъ Уголино и Нино обоямъ вмѣстѣ; однакожъ часто приводимая нами лѣтопись Пизы называетъ виновникомъ всего дѣла одного Уголино, что и вѣроятно по всему ходу дѣлъ.}
Около этого времени возникла между ссорившимися властителями третья партія, партія старыхъ, истыхъ Гибеллиновъ, къ которымъ принадлежали могущественныя фамиліи Гваланди, Сисмонди и Ланфранки. Во главѣ ихъ стоялъ архіепископъ Рузскій, Руджіери, делья Убальдини, родомъ гибеллинъ изъ Ареццо. Уголино искалъ союза съ этой партіей, чтобы при ея помощи отдѣлаться отъ Нино. Между тѣмъ одно происшествіе едва не прервало начатые переговоры. Дороговизна припасовъ возбудила неудовольствіе въ народѣ, который -- какъ обыкновенно бываетъ въ этихъ случаяхъ -- всю вину дороговизны слагалъ на дурное управленіе графа. Одному изъ внуковъ графа Уголино далъ знать объ этомъ настроенія умовъ тесть его Гвидо капронскій; а этотъ передалъ о томъ графу и предложилъ ему понизить цѣну на необходимѣйшія жизненныя потребности. Уголино при этомъ предложеніи пришелъ въ такую ярость, что, выхвативъ кинжалъ, поранилъ ему руку, говоря: "Измѣнникъ, ты хочешь лишить меня моей власти!" Другой его родственникъ и вмѣсти съ тѣмъ племянникъ архіепископа выставилъ ему на видъ всю необдуманность этого поступка; но Уголино, внѣ себя отъ бѣшенства, ударилъ его въ голову и тотъ упалъ мертвый. Трупъ принесли къ дядѣ и сказали: "Вотъ твой племянникъ; его убилъ графъ Уголино!" Но Руджіери, находившійся въ это время въ хорошихъ отношеніяхъ съ графомъ, отвѣчалъ: "Унесите трупъ! это не племянникъ мой. Я не знаю, имѣлъ ли графъ какую-нибудь причину умертвить моего племянника; мнѣ напротивъ извѣстно, что онъ всегда обращался съ нимъ какъ съ родственникомъ. Не говорите болѣе объ этомъ." Мщеніе свое Руджіери приберегъ для другаго болѣе удобнаго времени. До сихъ поръ непонятно, какъ Уголино, нанесши такое оскорбленіе Руджіери, рѣшился оставаться съ нимъ въ пріязни: это можно объяснить только высокомѣріемъ счастливаго тирана, или собственными не совсѣмъ честными намѣреніями. {Пизанской Лѣтописи кажется слѣдуетъ заключить, что кто происшествіе случилось въ эпоху между изгнаніемъ Нино и паденіемъ Уголино. Но какъ Framm. Hist. Pis. прямо говорятъ, что паденіе Уголино воспослѣдовало на другой день послѣ изгнанія Нино (l' autre die); а другой тоже современный отрывокъ (Murat, Rer. Ital. Scr. Vol. XXIѴ, р. 695), очень точный въ хронологіи, говорятъ объ этомъ происшествіи какъ о случившемся die sequenti: то, принявъ эти неопровержимыя свидѣтельства, найдемъ, что для совершенія убійства племянника Руджіери не остается времени: слѣдовательно, нужно допустить, если принять это происшествіе за историческій фактъ, что оно совпадаетъ съ эпохою переговоровъ, веденныхъ съ Уголино, что подтверждаетъ и самый образъ дѣйствія архіепископа. Само собою понятно, что отношеніе обояхъ людей одного къ другому и въ особенности образъ дѣйствій Руджіери, представляется намъ чрезъ это совсѣмъ въ иномъ свѣтѣ, подтверждающемъ болѣе приговоръ поэта.} Какъ бы то вы случилось, союзъ между ними былъ заключенъ. Уголино, вѣроятно для того, чтобы не вовсе потерять довѣріе Гвельфовъ, остался въ своемъ помѣстье Settimo въ день, назначенный для возстанія, т. е. 30 іюля 1288, когда гибеллинская партія поднялась на Нино. Этотъ послѣдній, чувствуя невозможность сопротивляться и догадавшись объ измѣнѣ графа, отказавшаго ему въ помощи, покинулъ въ полдень городъ со всей своей партіей и удалялся въ свои замки. Между тѣмъ отсутствіе Уголино, какъ и всякія полумѣры, повредило его же собственному дѣлу. Гибеллины осадили Palazzo del Commune; а Гаддо, сынъ Уголино, также какъ и Бригата, внукъ его, вѣроятно не совершенно знавшіе его намѣреній, рѣшились, вопреки приглашенію къ сдачѣ, защищать дворецъ. Наконецъ къ вечеру прибылъ Уголино; но тогда Гибеллины стали предлагать требованія болѣе рѣшительныя: они настаивали, чтобы Уголино взялъ въ товарищи своей власти архіепископа или кого другаго изъ ихъ вождей. Это было весьма непріятно графу. Обѣщаніе, принесенное имъ на другое утро въ церкви Bastiano, не повело ни къ какимъ результатамъ, ибо въ это самое время архіепископъ (Scr. rer. Ital. Vol. XXIV, р. 652) неожиданно получилъ извѣстіе, что Бригата, внукъ графа, намѣренъ ввести въ городъ отрядъ изъ 1000 человѣкъ воиновъ черезъ Porte alla Spina на Арно. Тотчасъ велѣлъ онъ ударять въ набатный колоколъ на дворцѣ общины при крикахъ народа: "Къ оружію!" Уголино, съ своей стороны, тоже велѣлъ бить въ набатъ на дворцѣ народа: въ городѣ произошла битва. Партія послѣдняго, смятая и оттѣсненная, принуждена была защищаться въ Paiazco del Popolo который скоро былъ взятъ приступомъ и зажженъ. Уголино съ своими сыновьями Гаддо и Угиччьоне и внуками Нино, по прозванію Бригата, и Ансельмуччіо (нѣкоторые упоминаютъ еще о третьемъ, Энрико) взяты въ плѣнъ. Сперва ихъ заключили на 20 дней въ Palazzo del Commune, а потомъ содержали въ башнѣ Гваланди, прозванной alle Setievie (ибо къ ней вели семь дорогъ), на площади dei Anziani, гдѣ они и оставались до Марта слѣдующаго года (1289).
Въ Мартѣ Пизанцы, не смотря на отчаянные крики заключенныхъ, громко умолявшихъ о помилованіи, велѣли запереть башню, а ключи бросить въ Арно, не дозволивъ несчастнымъ даже духовнаго утѣшенія, о которомъ они тщетно просили. По прошествіи 8 дней отворили башню и умершихъ голодною смертію похоронили съ оковами на ногахъ въ францисканскомъ монастырѣ. О послѣднемъ обстоятельствѣ упоминаетъ пизанскій комментаторъ Данта, Франческо ди Бути, видѣвшій эти цѣпи, когда были вырыты скелеты несчастныхъ.
Данта упрекали въ томъ, что онъ будто бы безъ основанія приписалъ это злодѣяніе архіепископу. Даже Troja въ своемъ Velro allegorico обвиняетъ его за то, что онъ только одинъ изъ всѣхъ своихъ современниковъ утверждаетъ это, и присовокупляетъ, что Руджіери поставленъ былъ въ сеньоры Пизы только на пять мѣсяцевъ (слѣд. только до Ноября 1288), что мѣсто подесты послѣ него занялъ Вальтеръ де Брунеффрте и что уже по прибытія Гвидо да Монтефельтро (въ Маѣ 1290) Уголино уморили голодомъ. Но вина ни сколько не падаетъ на послѣдняго. Это вполнѣ доказывается тѣмъ, что по стариннымъ отрывкамъ Пизанской Исторіи, обнародованнымъ Муратори (Vol. XXIV Scr. rer. Itl.), видно, что башню заперли за нѣсколько дней до его прибытія, что Гаддо и Угуччіоне уже погибли и что остальные умерли на той же недѣлѣ. По этому скорѣе можно думать, что если бы Гвидо прибылъ нѣсколько раньше, то онъ вѣроятно воспрепятствовалъ бы совершенію такаго страшнаго дѣла. Злодѣянія этого нельзя приписать и Вальтеру ди Брунефорте, ибо подесты подобные ему во времена бурныя имѣли обыкновенно очень мало вліянія, тѣмъ болѣе, что и Руджіери, какъ кажется, не уступилъ синьоріи своего политическаго могущества. Это можно заключить изъ того, что въ упоминаемой лѣтописи есть слѣдующее мѣсто: "Въ Пизу призвали графа Гвидо да Монтефельтро, потому что во время этихъ военныхъ смутъ казалось вреднымъ имѣть во главѣ республики человѣка духовнаго сана." Во всякомъ случаѣ, Руджіеря, какъ глава господствующей партіи, долженъ былъ имѣть сильное вліяніе на образъ ея дѣйствій и мы дѣйствительно находимъ въ одной старинной лѣтописи, Chronica di Pisa (Mur. Sc. rer. Ital. Vol. XV p. 979), писанной вѣроятно въ концѣ XIV столѣтія и слѣдовательно почти современной, что смерть графа приписывается архіепископу и другимъ вождямъ гибеллинской партіи. Наконецъ Уберто Фоліетта, основательный, хотя несравненно позднѣйшій генуезскій историкъ, говоритъ утвердительно, что Руджіери для того избралъ такой страшный родъ смерти, чтобы буквально исполнять правила церкви, запрещающія духовнымъ всякое пролитіе крови. Еще можно почти съ вѣроятностію заключить, что Уголино обреченъ былъ этой казни съ тѣмъ, чтобы вынудить у него уплату 5000 флориновъ пени.
(Muratori, Rer. It. Scr. Vol. XV и XXIV; Cronica di Pisa, Fragment histor. Pisan.; Uberto Folietta, Genues. hist Libr. X; Cronica di Pisa, Rer. It Sc. di Iuseppe Tartinius Vol. I.) Филалетесъ.
IV.
КОСМОЛОГІЯ ДАНТОВОЙ ПОЭМЫ {*}
{* Источниками для этой статьи служили: Dr. F. Wegele, Dante's Leben und Werke. Jena. 1852. Br. E. Ruth, Studien über Dante Allighieri. Tubingen. 1853. Philaletes, Üeber Koemologie und Kosmogenie nach den Ansichten der Scholastiker in Dante's Zeit, zu Gesang I des Paradieses.}.
Ни въ чемъ не проявляются въ такой полнотѣ творческая сила и самостоятельность пѣвца Божественной Комедіи, какъ въ тѣхъ воззрѣніяхъ, которыя имѣлъ онъ о мірѣ и которыя развилъ такъ подробно въ своей великой поэмѣ. Знать космологическую систему Данта необходимо тому, кто желаетъ имѣть ясное понятіе о мѣстодѣйствіи замогильнаго его странствованія, почему и считаемъ нужнымъ сказать нѣсколько словъ о Космологіи Дантовой поэмы.