Императрица была особенно милостива к своим камер-пажам. При выпуске в офицеры они получали от нее золотые часы в награду. Она интересовалась их семейным положением и успехами в науках. Выходя из кабинета, она любила заставать камер-пажа за книгой или тетрадью; часто спрашивала, а иногда и сама смотрела, что читается, прибавляя: "C'est bien, c'est très bien. Etudiez toujours, lisez, mais pas de bêtises, pas de romans".
Увидев у камер-пажа Философова тетрадь "Economie politique" она послала его к Шторху, находившемуся тогда при ней, чтобы тот просмотрел тетрадь и донес ей, хорошо ли к корпусе преподают "политическую экономию". Камер-паж Шепелев долго не мог выдержать выпускного экзамена; это знала императрица. Пред последним экзаменом она спрашивает, надеется ли он нынешний год выдержать экзамен? Шепелев отвечает, что надеется, только боится математики. Императрица приказывает ему каждое дежурство привозить с собою аспидную доску, добавляя, что сама будет просматривать его математические задачи. И Шепелев каждый раз на дежурство во дворец отправлялся с аспидной доской и курсом Войцеховского.
В мое время императрица Мария Федоровна сохраняла еще следы прежней красоты. Тонкие, нежные черты лица, правильный нос и приветливая улыбка заявляли в ней мать Александра. Она была, также как и он, немного близорука, хотя редко употребляла лорнетку. Довольно полная, она любила и привыкла крепко шнуроваться, отчего движении и походка ее были не совсем развязны. Ток со страусовым пером на голове, короткое платье декольте с высоко короткой талией и с буфчатыми рукавчиками, на голой шее ожерелье, у левого плеча, на черном банте, белый мальтийский крестик, белые длинные лайковые перчатки выше локтя и башмаки с высокими каблуками составляли ежедневное одеяние императрицы, исключая торжественных случаев.
Она говорила скоро и не совсем внятно, немного картавя. Надобно было иметь большое внимание и привычку, чтобы понимать каждое слово, но она никогда не сердилась, если камер-паж не сразу понимал ее приказание.
В продолжение двух лет почти ежедневно я имел счастье видеть императрицу Марию Федоровну, то окруженную блестящим двором, которого она была представительницей; то в домашнем кругу царской семьи, которой она была душою; и в продолжение этих двух лет я не помню ни одного дня, в который бы она казалась более утомленною или озабоченною: всегда ровная, милостивая, добрая.
IV
Въезд принцессы Шарлотты -- Обручение и бракосочетание с великим князем Николаем Павловичем.
22 июня 1817 года был назначен торжественный въезд принцессы прусской Шарлотты. На седьмой версте от Петербурга по Царскосельской дороге, в нескольких стах саженях от шоссе, стоял двухэтажный каменный дом с бельведером и садом. Этот дом принадлежал пастору Коленсу и в нем помещался тогда его пансион, о котором я уже говорил. Здесь были приготовлены золотые кареты для торжественная въезда в столицу высоконареченной невесты. Здесь обе императрицы и она должны были переменить свой дорожный туалет и здесь же в первый раз я представился великому князю Николаю Павловичу. Он тотчас повел меня к принцессе Шарлотте, бывшей еще в сером дорожном платье и соломенной шляпке. "Voila votre page!" -- "Ah je suis charmée", -- сказала она, протягивая мне руку, и тотчас прибавила: "Je vous prie, monsieur, apportez moi mon parasol, il doit être dans la voiture".
Я бросился на двор к дорожной карете и с гусарами императрицы перерыл все подушки, перешарил все углы, но зонтик не отыскался. Возвращаться наверх с пустыми руками мне было совестно. Эта неудача казалась мне почти несчастием, я был смущен, близок к отчаянию. Вероятно, все это отражалось и на лице моем, потому что великий князь, встретив меня на лестнице, с удивлением спросил:
-- Что с тобой?