No 32-й записанъ въ Смоленской губерніи на Бѣлорусскомъ нарѣчіи (325 строкъ); къ этому стиху приведены у Безсонова разнорѣчія изъ стиха бѣлорусскаго же, напечатаннаго у Варенцова въ Сборникѣ духовныхъ стиховъ, безъ указанія источника, ни мѣста записанія (276 строкъ). Разница между этими двумя варіантами больше въ отдѣльныхъ выраженіяхъ; нить разсказа и самыя картины однѣ и тѣже, такъ что можно разсматривать оба стиха за одинъ.-- Бѣлорусскіе стихи вообще отличаются большою наивностью, перетягиваньемъ предмета въ свой собственный кругъ, примѣсью ежедневной своей жизни къ разсказу. Грустна эта жизнь, и грустное впечатлѣніе оставляютъ стихи, которымъ самое дзяканье придаетъ что-то дѣтскаго, безсильнаго, угнетеннаго. Болѣе русскаго человѣка дорожитъ Бѣлоруссъ въ своихъ стихахъ обрядностью въ дѣлѣ вѣры, потому что отрицаніе или принятіе этихъ обрядовъ человѣкомъ сильнымъ и богатымъ для него знакъ братства или народной вражды. Болѣе русскаго вообще привязывается онъ къ матеріяльному, потому что вѣка угнетенія и презрѣнія убили въ немъ богатырскую русскую мочь, удалое стремленіе вдаль, къ лучшему. За нищетой тѣлесной послѣдовала дѣйствительно духовная нищета, нищета страшная, съ одной вѣрой въ утѣшеніе и съ одной, первой просьбой о хлѣбѣ насущномъ. Умилительно выражается въ Бѣлорусскихъ стихахъ нѣжная, сострадательная сторона; рѣзко выступаютъ отношенія сильнаго къ слабому.
33 и 34-й доставлены Рыбниковымъ, первый изъ Пудожскаго уѣзда Олонецкой губерніи, второй изъ Остречепскаго погоста, вѣроятно той же губерніи. Первый нѣсколько пространнѣе (328 строкъ, во второмъ 261 строка), но они вообще весьма схожи между собой; отличаются слогомъ народнымъ, подробнымъ описаніемъ отношеній между рабами и Алексіемъ, изобиліемъ прямыхъ разговоровъ. Къ JNS 33-му приложенъ Безсоновыжь отрывокъ изъ невѣжественнаго варіанта, весьма любопытный какъ обращикъ перехода священнаго преданія въ баснословную сказку.
No 35-й, южно-русскій стихъ изъ сборника южно-русскихъ пѣсень Метлинскаго, напечатанный оттуда и въ Сборникъ Духовный Варенцова. Это вирши рифмованныя, но весьма популярно написанныя; тѣмъ интереснѣе составъ ихъ: изъ четырехъ строфъ одна посвящена жизни Алексія; другія три поочередному плачу надъ нимъ отца, матери, жены, такъ что стихъ -- вмѣсто житія -- сталъ плачемъ семьи надъ потеряннымъ сыномъ. Семейное горе -- одно поразило южно-русскаго человѣка во всемъ житіи.
NoNo 36 и 174-й (3-й выпускъ Безсонова) представляютъ одинъ сербскій стихъ объ Алексіѣ, сообщенный Маркомъ Вуковичемъ. Довольно длинный (279 стр.) и живописный стихъ этотъ дышеть близостью Италіи; въ основаніе его легли латинскія житія Сурія и Болландистовъ съ ихъ германскою школой. Народное германское преданіе мюнхенской рукописи осталось неизвѣстнымъ Сербіи. Держась нѣсколько византійскаго или вѣрнѣе православнаго греческаго міра, сербскій стихъ старается удержать достоинство императора наравнѣ съ папскимъ. Надо замѣтить сходство съ церковно-славянскимъ житіемъ въ обѣщаніи императора выставить мощи семь денъ для поклоненія православныхъ. Наконецъ нельзя не сказать о пріятной встрѣчѣ -- чего не найдешь и въ русскихъ стихахъ -- о прибавкѣ къ завѣщанію блаженнаго, гдѣ онъ проситъ родителей простить ему огорчившій ихъ подвигъ.
Которое изъ извѣстныхъ намъ преданій о житіи Алексія, которая изъ приведенныхъ иностранныхъ редакцій легла въ основаніе русскихъ стиховъ,-- и къ которому изъ указанныхъ древнихъ или германскихъ цикловъ надо отнести наши стихи -- вотъ вопросы, требующіе теперь разрѣшенія.
Безыменное греческое житіе (Масс. 201) ближе всѣхъ прочихъ къ русскимъ стихамъ. Въ сихъ послѣднихъ не встрѣчаемъ мы изъ Метафрастова текста ни совѣщанія между родителями Алексія о женитьбѣ его, ни заискивающей рѣчи возвращающагося сына къ отцу о его благотворительности, ни небеснаго повелѣнія испрашивать заступничества и молитвъ почившаго угодника, ни упрековъ императору Евфиміану въ утаенія человѣка Божія, сопровожденныхъ увѣренностью въ вѣрноподданническихъ чувствахъ вельможи, ни всей напыщенной риторики Метафраста;-- изъ текста Болландистовъ нѣтъ подробнаго описанія богатства и дѣлъ милосердія Евфиміановыхъ, ни завертыванія Алексіемъ перстня и пояса въ алое покрывало, ни чудотворной иконы Спаса, ни заботливости Евфиміапа убрать свои палаты для торжественнаго пріема владыкъ духовнаго и свѣтскаго, ни въ особенности обѣта цѣломудрія родителей Алексія. Хотя нѣтъ въ русскихъ стихахъ и нѣкоторыхъ изъ картинъ безыменнаго греческаго житія -- трапезы, уготовляемой нищимъ, желанія отца самому искать сына, разсказа слуги матери про подвиги странника, колебанія родителей между горестью по смерти сына и радостью о его прославленіи,-- но нѣкоторыя отличительныя черты онаго повторяются по всѣмъ русскимъ стихамъ, напр. отвращеніе Алексія отъ яствъ на свадебномъ пиру, даръ пояса и перстня (незавернутыхъ) невѣстѣ, просьба отцу во имя пропавшаго сына. Изъ прочихъ же редакцій находимъ въ русскихъ лишь тѣ черты, которыя встрѣчаются въ этой греческой. Это преимущественно относится къ Суріевскому тексту, которому слѣдуютъ наши Четіи-Минеи; изъ него только одна черта перешла во всѣ стихи наши, прощальное слово Алексія женѣ: да будетъ между нами Духъ Святой, переводъ Суріевскаго и Болландистскаго: Dens sit inter nos. Согласно тексту Болландистовъ, въ трехъ стихахъ одинъ патріархъ, т.-е. духовный владыка получаетъ грамоту изъ рукъ покойнаго. Другихъ слѣдовъ нѣтъ знакомству нашихъ стиховъ съ латинскимъ житіемъ, и даже какъ будто стихи наши не знаютъ церковно-славянскаго житія изъ Четій-Миней; не заимствовано изъ нихъ ни обращенія Евфиміана къ старшему слугѣ своему послѣ небеснаго голоса, ни плача жены и матери по умершемъ ночью Алексіѣ, ни обѣщанія папы выставить мощи для народа, -- и ни въ одномъ стихѣ нѣтъ принятаго церковнымъ житіемъ варіанта отдачи Алексіева завѣщанія царю и папѣ вмѣстѣ.
Наконецъ съ чисто германскими стихами, основанными на мюнхенскомъ латинскомъ спискѣ, есть двѣ сходныя черты: замѣна молитвъ дома молитвой въ церкви,-- молебнами, что впрочемъ вполнѣ въ духѣ нашего народа, -- и замѣна небеснаго голоса колокольнымъ звономъ. Эта черта впрочемъ только въ однихъ Бѣлорусскихъ стихахъ, объясняемая и близостью къ границѣ и вообще матеріальнымъ и обрядовымъ направленіемъ ихъ.
Но почерпнувъ свои свѣдѣнія въ греческомъ преданіи, русскіе стихи составляютъ однако свой особенный циклъ, и глубже другихъ проникнуты своей сообразностью. Мы видѣли какъ византійское преданіе -- предоставлявшее первенство императорамъ -- смягчилось до равенства императора съ римскимъ архіепископомъ, и въ такомъ видѣ вошло въ редакцію Сурія и въ наши Четіи-Минеи; какъ римско-католическое преданіе сохранило и перенесло во французскій и сербскій стихъ первенство паны; какъ германское начало стерло первенство властей, отдавъ хартію усопшато только рукѣ любящей жены его. Тоже торжество семейнаго начала найдемъ мы въ русскихъ стихахъ, только почесть отдается но женщинѣ, какъ въ рыцарскомъ обществѣ запада, а главѣ семейства, отцу. Впрочемъ стихи наши не придаютъ такой важности этому эпизоду; одинъ бѣлорусскій стихъ (напечатанный у Варенцова) отдаетъ грамоту императору, трое другихъ -- патріарху, двое -- отцу; и притомъ стихи самые близкіе другъ къ другу по слову и характеру бѣлорусскіе оба 33 и 34-й розно представляютъ это обстоятельство. Но отдачу грамоты отцу мы не можемъ не признать чисто-русскимъ измѣненіемъ преданія, и при томъ не случайнымъ, потому что и остальныя отклоненія всѣхъ русскихъ стиховъ отъ греческаго повѣствованія соотвѣтствуютъ этому новому характеру и даютъ намъ право обозначить русскіе стихи какъ семейный циклъ преданій о Божьемъ человѣкѣ.
Слѣпые старцы наши и калики перехожіе должны были дорожить преданіемъ, въ которомъ такъ поэтически воспѣвалось и вѣнчалось земною и небесною славою отреченіе отъ мірскихъ благъ, нищенство Бога ради. При томъ имъ, большею частью слѣпымъ, малосильнымъ или юродивымъ, не могло придти въ мысль воспѣть трудъ, который вообще ближе къ сердцу германскаго племени, чѣмъ славянскаго, и съ этой стороны они не измѣняли греческаго преданія. Но презрѣніе Алексія къ семейству, горе брошенныхъ родителей, равнодушіе блаженнаго къ плачущимъ надъ нимъ же матери и женѣ оскорбляло русскаго человѣка; съ вѣрнымъ чувствомъ добраго сердца онъ бросилъ завѣсу на раздирающій душу плачъ покинутыхъ отца и матери и разсказываетъ намъ горе ихъ уже позже, надъ бездыханнымъ трупомъ усопшаго, когда не сынъ болѣе виноватъ передъ ними, а Господня десница развязала узелъ семейнаго согласія; для такого горя ихъ есть и утѣшеніе -- въ молитвѣ церковной, въ поклоненіи всего города мощамъ возлюбленнаго сына. Самое бѣгство Алексія русскій пѣвецъ оправдываетъ принужденіемъ его къ браку, когда онъ, холостой парень, не отдѣленный еще отъ отца, по русскому воззрѣнію, "не долженъ снимать съ отца своей воли".-- "Но неволь меня, батюшка, жениться", молится онъ къ отцу; и если его, едва достигшаго законнаго возраста, сударь батюшка неволей, государыни матушка неохотой (No 32) подъ вѣнецъ ведутъ, -- сами они виноваты, что посвящающій себя Богу юноша не можетъ сохранить своей дѣвственности иначе какъ подъ рубищемъ и далеко отъ родительскаго крова. Послушный, пока есть еще надежда, онъ соглашается на вѣнчальный обрядъ, и только по упрекѣ обрученной -- что ты рано идешь на покаяніе?-- рѣшается бѣжать, оставляя отцу и матери другаго ребенка въ лицѣ молодой жены: покидаю я тебя съ отцемъ, съ матерью, завѣщаетъ онъ ей. Недовольный еще этимъ, пѣвецъ не вѣритъ, чтобъ Богу были угодны слезы и гнѣвъ родителей. Сама Богородица, покровительница и заступница матери во всѣхъ русскихъ пѣсняхъ, приказываетъ Алексію вернуться къ семейству, принести хоть вѣсть про себя, утѣшить родныхъ тѣмъ хоть, что онъ подвизается на славу Божію. Вотъ какое значеніе дали калики явленію Богородицы въ эдесскомъ храмѣ, тому даровому чуду словесной иконы, которымъ греческое преданіе хотѣло только прославлять Алексія передъ людьми, дать земную награду и предложить новое испытаніе его самолюбію.
Д. Дашковъ.