Желая видеть свою дочь Аллегру, мисс Клэрмонт в августе поехала в Венецию, и Шелли с ней. Байрон дружески предложил Шелли, чтобы он и вся его семья поселились в его вилле в Эсте, среди Евганейских холмов; мисс Клермонт могла бы тогда некоторое время наслаждаться обществом Аллегры. Предложение это было принято с радостью. Мэри с детьми приехала в Эсте, но маленькая Клара опасно заболела. Необходимо было посоветоваться с врачом в Венеции. Как на беду, был позабыт паспорт, но стремительная горячность Шелли сломила сопротивление солдат. Испуганные родители прибыли в Венецию (24 сентября) только для того, чтобы услышать, что надежды нет. Через час Клара лежала мертвая на руках у матери.
Впечатления Шелли от Венеции и Байрона, в этот период, можно найти в его письмах и в его удивительной поэме Юлиан и Маддало. В письмах обнажается грубая сторона жизни Байрона в Венеции. В поэме изображен портрет Байрона, нарисованный без его дурных черт и без темных красок. События, которые там упоминаются - прогулка по Лидс, великолепие заката, наблюдаемого с гондолы, посещение угрюмого острова, с башней и колокольней, вид Аллегры, в ее ясном младенчестве, - все это, вероятно, есть идеализация того, что было в действительности. В рассказ сумасшедшего Шелли вплетает воспоминания о своем собственном несчастном прошлом.
Но мысли его были заняты более обширными планами - трагедией Тассо (из которой мы имеем несколько отрывков), лирической драмой на сюжет, почерпнутый из Книги Иова, и Освобожденным Прометеем. В вилле Эсте было почти закончено первое действие Прометея, в первых числах октября 1818 года. Мужество героя, спасителя рода< человеческого, и его конечная победа - эта тема затрагивала самые глубокие чувства Шелли и будила в нем благороднейшие силы его воображения.
На зимнее время был желателен более теплый климат, чем климат северной Италии, и в ноябре Шелли с семьей поехал на юг. Величие Древнего Рима, сохранившееся в его памятниках, произвело на него глубокое впечатление, и он начал рассказ о Колизее, который, однако, никогда не был окончен. Но Шелли избрал Неаполь своим местопребыванием на зиму, и поэтому в конце ноября он направил туда свой путь. Нет прозы на нашем языке, более залитой сиянием и красотой, чем письма Шелли, повествующие о его посещениях Помпеи, Везувия, Пестума. Воспоминания о дне, проведенном в Помпее, появляются в его Песне к Неаполю, написанной два года спустя. Но несомненно, что дух Шелли часто изнемогал в Неаполе; и эта тоска его нашла поэтическое выражение в одном из самых трогательных его лирических стихотворений. Весной 1819 года он вернулся в Рим, видел все процессии и обряды Святой Недели и изучал классическую скульптуру и живопись Возрождения. Второе и третье действия Освобожденного Прометея были написаны среди развалин Терм Каракаллы, заросших в ту пору года цветами и цветущими кустарниками. "Яркое голубое небо Рима, - пишет он, - влияние пробуждающейся весны, такой могучей в этом божественном климате, и новая жизнь, которой она опьяняет душу, были вдохновением этой драмы". Ее четвертое действие - дивное послесловие - было прибавлено в декабре 1819 года во Флоренции.
Пребывание в Риме было омрачено в июне самым тяжким горем последних лет жизни Шелли. 7 июня умер его любимый сын, Вильям. Отец не отходил от него в течение шестидесяти часов агонии. Маленькое тело было погребено на английском кладбище, около Porta San Paolo. Тоска Мэри не знала границ. Ей казалось, что все счастье ее погибло навсегда. Для того чтобы она могла пользоваться обществом мистрис Джисборн, они наняли на три месяца виллу Вальсовано, неподалеку от Ливорно. Здесь, на стеклянной террасе на верху дома, Шелли занимался, размышлял и купался в лучах летнего солнца. Трагедия Ченчи, начатая в Риме и прерванная смертью сына, теперь быстро подвигалась вперед. Описание тиранической власти, в лице графа, и мученической силы, в Беатриче, рожденной для ласки и любви, удивительно согласовались с гением Шелли. По существу человечная и реальная, драма развивается между идеальными страстями. Ужас облагораживается здесь красотой, как Шелли сам говорил это в своих стансах, внушенных Медузой Леонардо да Винчи. Небольшое издание этой трагедии было напечатано в Ливорно и послано в Англию на продажу, к Олльеру.
Но творчество шеллиевского чудесного года (annus mirabllis), 1819-го, еще не закончилось. Во Флоренции, куда он переехал в октябре, после летнего пребывания в Ливорно, он писал заметки о скульптурных произведениях и картинных галереях. И в то же время он не забывал Англии и ее общественных и политических нужд. В своем неоконченном Философском взгляде на реформу он пытается исследовать причины бедствий английского народа и предлагает принять надлежащие меры. Весть о так называемой "манчестерской резне" глубоко взволновала Шелли и побудила его написать его замечательный Маскарад Анархии, в котором он увещевает своих соотечественников обратиться на путь мира и здравомыслия - единственный путь, ведущий к свободе. В своей фантастической сатире Питер Белл Третий он рисует Вордсворта, сделавшегося тори, как пример гения, поддавшегося притупляющему влиянию "света". Эта поэма представляет из себя образец, не совсем удачный, обращения Шелли к элементу гротескного и юмористики. Его великая Песнь к Западному Ветру, в которой лирическая ширь сливается воедино с силой лиризма, непревзойденной еще в английской поэзии, была задумана и частью даже написана в лесу, обрамляющем Арно, в один из дней, когда осенний ветер собирал туманы и дождевые тучи. Но в воображении Шелли этот дикий осенний ветер становится предвестником весны. И наконец, в часы, когда он чувствовал себя неспособным творить, он излагал изящными английскими стихами драму Еврипида Циклопы. Конечно, ни один поэт не одарил английскую поэзию столь богатыми дарами, в течение одного только года, как это сделал Шелли в 1819 году.
12 ноября, во Флоренции, у него родился сын, Перси Флоренс, которому суждено было пережить своего отца и быть утешением своей матери в ее горе.
Когда стала надвигаться зима, Шелли, страдавший от суровости климата, решил переехать в Пизу, где воздух был мягок, вода удивительно чиста и имелся замечательный врач, Вакка Берлингиери, к которому можно было обращаться за советами. Большая часть его жизни, с января 1820 года до его кончины, была проведена им в Пизе. Присутствие м-ра Тайга и леди Маунткэшелль (бывшей ученицы Мэри Вульстонкрафт) делало это место еще более привлекательным. Летом 1820 года Шелли переехал с семьей в дом Джисборнов в Ливорно, бывший тогда незанятым. Здесь было написано самое восхитительное из поэтических посланий, Письмо к Марии Джисборн. Мэри немного воспрянула духом, и малютка Перси был "самым веселым ребенком в мире". Но мать его не была всецело поглощена домашними заботами, потому что она с большим увлечением предалась изучению греческого языка, в то время как Шелли был занят праздничной работой, так блестяще удавшейся ему, - переложением в октавы гомеровского Гимна к Меркурию.
Когда жара стала усиливаться, они нашли себе убежище на водах Сан-Джулиано, в четырех милях от Пизы. Во время прогулки на Монте Сан Пеллегрино - сборное место богомольцев в известное время года - у Шелли возникла мысль его Волшебницы Атласа, и поэма была написана в три дня, непосредственно следовавшие за его возвращением на купанья. Мэри предпочитала бы, чтобы он избрал сюжет менее далекий от человеческих симпатий. Она шутливо укоряла его, и ее порицание вызвало пленительное возражение во вступительных стансах. Когда же, немного позднее, он обратился к гротескной обработке происшествий из современной истории, результаты были далеко не так удачны. Эдип Тиран, или Тиран Толстоног, драматизирующий, с сатирической целью, дело королевы Каролины, принадлежит к наименее счастливым попыткам автора, хотя имеет известное значение как одна из любопытных граней его ума. Тиран Толстоног был издан в Лондоне в 1820 году, но почти тотчас же был изъят из обращения издателем.
Осенью 1820 года Шелли с женой и малюткой-сыном возвратился в Пизу. С ними более не было мисс Клэрмонт, взявшей себе место гувернантки во Флоренции. Но Шелли переписывался с ней и принимал живейшее участие во всем, что ее касалось. Вокруг него собрались в Пизе друзья и знакомые: его двоюродный брат и старый школьный товарищ, Томас Медвин, теперь драгунский капитан, недавно вернувшийся из Индии; ирландский граф Таафе, считавший себя лауреатом города и ученым критиком итальянской литературы; знаменитый импровизатор Сгриччи и князь Маврокордато, сын бывшего господаря Валахии, ставший впоследствии выдающимся деятелем Греческой революции. Через бывшего профессора физики в Пизанском университете, Франческо Паккиани, Шелли познакомился с Эмилией, дочерью графа Вивиани, которая провела два года в заключении, в монастыре святой Анны. Мэри и Шелли - оба очень заинтересовались этой красивой итальянской девушкой. Ее молодость, ее очарование, ее печали пробудили в Шелли всю идеализирующую силу его воображения. Она представлялась ему олицетворением всего, что есть лучезарного и божественного - к чему можно стремиться, но чего достичь невозможно, - совершенством красоты, истины и любви. Для него, как для человека, это была живая, земная, обаятельная женщина и предмет нежной заботливости. Для него, как для поэта, она возвышалась до воплощения идеала. С этим чувством к Эмилии он написал свой Эпипсихидион. "Это, - говорит он, обращаясь к мистрис Джисборн, - мистерия; что же касается действительной плоти и крови, вы знаете, я с этим ничего не имею общего... Я желал бы, чтобы Олльер не распространял этой вещи, кроме как среди разумеющих (???????); но даже и они, кажется, склонны приобщить меня к кругу горничных и их ухаживателей". Как это часто бывало раньше, Шелли, в свое время, вышел из этого идеализирующего настроения. " Эпипсихидион, - писал он потом, - я видеть не могу; особа, которая там воспевалась, была облаком, а не Юноной; и бедный Иксион спрыгивает с центавра, бывшего порождением его собственных объятий". Тот же восторженный пыл, нашедший себе поэтическое выражение в Эпипсихидионе, придал возвышенность тона критическому очерку Шелли Защита поэзии, написанному в феврале и марте 1821 года в ответ на Четыре возраста поэзии Пикока. Быть может, это самое замечательное из произведений Шелли в прозе, и статья является как бы непреднамеренным описанием приемов его собственного творчества.