Иль кинуться за нею въ глубину*).
(Генрихъ IV, ч. X, д. IV, сц. 3).
*) Крейссигъ сравниваетъ страсть Готспора къ чести съ равнодушіемъ къ ней Фальстафа. "Можетъ ли честь приставить ногу?" -- Нѣтъ.-- "Или руки?" -- Нѣтъ.-- "Или вылѣчить рану?" -- Нѣтъ. (Генр. IV, ч. I, д. V, сц. 1). Генрихъ въ этомъ случаѣ одинаково далекъ отъ Фальстафа и отъ Готспора. Vorlesungen über Shakespeare, т. I, стр. 244--245.
Слава, которой хочетъ Генрихъ, заключается въ совершеніи великихъ дѣлъ, а не въ словахъ, которыя раздаются но поводу, этихъ дѣлъ. Фальстафъ, презрительно относящійся къ чести, пробирается по полю, неся тѣло Готспора, страстнаго любителя славы, и привычный къ роскошно задуманной лжи и къ изумительнымъ шуткамъ, толстый рыцарь присваиваетъ себѣ побѣду. Генрихъ не старается пристыдить стараго грѣшника. Единственная честь, которой добивается Генрихъ, это -- честь прибавить къ списку историческихъ дѣлъ еще одно славное дѣло. И этотъ героизмъ допускаетъ рядомъ съ собою весьма низменныя проявленія человѣческой природы.
Принцъ Генрихъ. Я еще болѣе заставлю краснѣть мое величіе, признавшись, что готовъ утолить теперь жажду самымъ простымъ пивомъ.
Поинсъ. Принцевъ надо воспитывать такъ, чтобы они не смѣли и подумать о такомъ жалкомъ напиткѣ.
Принцъ Генрихъ. Мысль о немъ, однако, пришла, мнѣ въ голову; значитъ, я уже рожденъ не съ королевскими привычками; тѣмъ болѣе, что размышленія о такихъ ничтожныхъ предметахъ заставляютъ меня сожалѣть о величіи моего сана {Джекъ Кэкъ въ своемъ стремленіи къ величію объявляетъ: "Пить дрянное пиво будетъ считаться преступленіемъ... Когда я буду королемъ, а я имъ буду". Желаніе Генриха показалось бы тогда въ высшей степени унизительнымъ.}. (Генр. IV, часть II, Д. II, сц. 2).
Стройный и мускулистый Генрихъ (въ противоположность датскому принцу, который "толстъ и склоненъ къ одышкѣ", {А. И. Кронбергъ переводитъ: "онъ потенъ и усталъ", что вовсе не соотвѣтствуетъ словамъ Шекспира: "fat and scant of breath". Прим. перев. } въ настоящую минуту очень утомился, страдаетъ отъ жажды и не стыдится въ этомъ признаться; его аппетитъ, по крайней мѣрѣ, еще не удовлетворенъ. "Клянусь Богомъ, Катя,-- говоритъ Генрихъ -- я не умѣю ни томиться, ни вздыхать. Я не краснорѣчивъ и не искусенъ въ увѣреніяхъ; я могу только дать клятву, которую никогда не даю безъ нужды, но, давъ однажды, ни за что не нарушу... Я говорю тебѣ, какъ прямой солдатъ: если можешь полюбить меня за это -- я твой, если же нѣтъ, то, конечно, я могъ бы тебѣ сказать, что умру, но, клянусь Богомъ, это будетъ не отъ любви, хотя я и люблю тебя искренно". (Генр. V, д. V, сц. 2).
Какъ въ его любви мы видимъ искреннюю простоту и сердечность, то же мы встрѣчаемъ въ его набожности. Онъ не мучится, какъ его сынъ, святоша Генрихъ, разными утонченными сомнѣніями; это -- болѣзнь черезчуръ впечатлительной совѣсти, которая не знаетъ дѣятельности, направленной къ благороднымъ цѣлямъ и способной излѣчить совѣсть отъ ея излишней впечатлительности. Генрихъ сдѣлалъ то, что было должно сдѣлать; онъ старался исправить грѣхи отца; онъ построилъ "двѣ церкви, гдѣ сонмъ суровыхъ иноковъ поетъ и день и ночь молитвенные гимны за кровь Ричарда". Онъ сдѣлалъ все, что подобало въ отношеніи къ Богу и въ отношеніи къ человѣку; конечно, и Богъ точно также не оставитъ его и сдѣлаетъ, съ своей стороны то, что подобаетъ Богу. Если Генрихъ чуждъ эгоизма, если онъ скроменъ, прямодушенъ, веселъ духомъ, практически благочестивъ, если онъ привыкъ судить о вещахъ по естественной, а не искусственной мѣркѣ -- то все это представляетъ лишь различные факты развитія основной черты его характера, его возвышенной способности проникать въ реальное содержаніе фактовъ.
Но его способность проникать въ реальное содержаніе фактовъ даетъ въ результатѣ не только прямодушіе и искреннюю честность его натуры. Эта способность вдохнула въ него энтузіазмъ, который былъ бы чрезвычайно напряженъ, если бы не былъ такъ матерьяленъ. Слившись съ жизненной силой міра, Генрихъ становится самъ одною изъ самыхъ величественныхъ и благодѣтельныхъ силъ. Изъ простого веселаго товарища своихъ солдатъ, онъ обращается въ генія пламенной битвы. Изъ скромнаго, спокойнаго совѣтника въ средѣ своихъ помощниковъ и прелатовъ, онъ превращается, въ случаѣ надобности, въ грознаго судью. Когда Генрихъ берегъ корону съ подушки отца и надѣваетъ ее себѣ на голову, онъ совершаетъ это безъ малѣйшаго смущенія или радости. Онъ серьезно вступаетъ въ періодъ возмужалости. Онъ вполнѣ реализировалъ въ своемъ воображеніи эту долгую, полную заботъ, безрадостную жизнь отца, который добился и доставилъ ему это "золотое бремя". Его сердце полно нѣжности къ этому печальному отцу, которому онъ въ состояніи былъ доставить такъ мало утѣшенія. Но теперь онъ беретъ то, что ему слѣдуетъ,-- корону, и всѣ силы міра неспособны отнять ее у него.