(Генр. IV. ч. II, д. IV., сц. 4).
Здѣсь мы встрѣчаемъ не эстетическое чутье "положенія", но лишь самое глубокое и благородное пониманіе смысла факта.
Та же самая благородная, безкорыстная преданность правдѣ дѣлаетъ легкимъ, естественнымъ, даже неизбѣжнымъ для Генриха утвержденіе въ его санѣ верховнаго Судьи, который передъ тѣмъ подвергъ его карѣ закона; и также неизбѣжно, что онъ совсѣмъ покончилъ съ Фальстафомъ и товарищами своей прежней временной жизни беззаботныхъ забавъ. Такой жизни долженъ былъ наступить конецъ; и такъ какъ толстый рыцарь -- слишкомъ хорошій товарищъ и неистощимый плутъ, чтобы съ нимъ можно было вести лишь дальнее знакомство, то Генрихъ долженъ стать въ отношеніи къ нему чужимъ:
Я не знаю,
Тебя, старикъ. Молись: твои сѣдины
Нейдутъ шуту и гаеру
(Генр. IV, ч. II, д. V, сц. 4).
Генрихъ строгъ къ своему прежнему я и устранилъ его совсѣмъ; поэтому онъ строгъ и къ Фальстафу. Здѣсь нѣтъ колебанія. Но, удаляя Фальстафа на разстояніе десяти миль отъ своей особы (такъ какъ обаяніе Фальстафа едва ли можетъ дѣйствовать на такомъ разстояніи), король рѣшаетъ, что Фальстафъ будетъ обезпеченъ всѣмъ необходимымъ {Замѣчательно, что, хотя мы часто встрѣчаемъ Фальстафа во второй части Генриха IV, мы видимъ Принца только одинъ расъ въ его обществѣ: это было бы выше силъ человѣческихъ отказать себѣ въ удовольствіи и назиданіи зрѣлища, какъ толстый рыцарь обнимаетъ и цѣлуетъ свою Доль Тершитъ: Генрихъ не можетъ не прійти.}.
Я обезпечу вашу жизнь, чтобъ праздность
Не побудила васъ на зло; а если