Во всякомъ злѣ мы скрытое добро
Найдемъ, когда съумѣемъ приглядѣться.
Нашъ злой сосѣдъ теперь насъ пріучаетъ
Съ зарею подниматься, что всегда
Полезно и здорово
(Въ оригиналѣ -- 4 1/2 строки). Прим. перев. } и онъ подтверждаетъ свою мысль весьма положительнымъ и дѣловымъ примѣромъ, что "нашъ злой сосѣдъ", французы, "теперь насъ пріучаетъ съ зарею подниматься". Но подобный благочестивый оптимизмъ не имѣлъ никакого значенія для духовныхъ потребностей того, кто создалъ "Гамлета". "Я могъ бы тебѣ сказать, что умру -- объявляетъ король Генрихъ Екатеринѣ -- но, клянусь Богомъ, не отъ любви, хотя и люблю тебя искренно" (Генр. V, д. V, сц. 2). Однако Шекспиръ призналъ, что умереть отъ любви можетъ быть высшей потребностью человѣка при извѣстныхъ крайнихъ обстоятельствахъ. Джульетта умираетъ отъ любви; Ромео умираетъ отъ любви, и, поступивъ такъ, они выполнили и завершили задачу своей жизни. Поэтому Шекспиръ оцѣнилъ любовь Генриха и призналъ ее страстью, заключающеюся въ опредѣленныхъ границахъ, пригодною для практическихъ цѣлей и для рожденія дѣтей; но не тою преданностью двухъ душъ и одна другой, которая не признаетъ ограниченія ни во времени, ни въ пространствѣ. "Во всякомъ злѣ мы скрытое добро найдемъ", объявляетъ Генрихъ. И въ видѣ комментарія на этотъ благочестивый оптимизмъ, Шекспиръ создаетъ Гонерилью, Регану, Яго и вѣдьмъ въ Макбетѣ. Теперь въ трагедіяхъ Шекспиръ бросился въ то туманное море, которое стонетъ вокругъ нашей маленькой прочной сферы познаваемаго. Легкіе, благочестивые отвѣты на міровыя загадки, отвѣты, заключающіе въ себѣ практическую вѣру Генриха V, принадлежатъ къ міру болѣе ограниченныхъ и безопасныхъ мыслей, чувствъ и дѣйствій, а не къ этому міру трагедій.
Есть задачи, которыя Шекспиръ сразу призналъ неразрѣшимыми. Онъ не предлагаетъ, подобно Мильтону, объясненіе о происхожденіи зла. Онъ не слѣдитъ, подобно Данту, за душой человѣка въ рядѣ сферъ безконечныхъ страданій или въ тѣ области, которыя становятся лучезарными отъ вѣчнаго присутствія Бога. Сатана, въ поэмахъ Шекспира, не перелетаетъ на гигантскихъ крыльяхъ Хаосъ, чтобы отыскать землю. Никакой великій освободитель не спускается съ неба. Здѣсь, на землѣ, зло существуетъ -- это заявляетъ намъ Шекспиръ самымъ рѣшительнымъ образомъ. Существуетъ въ дѣйствительности Яго. Есть на землѣ святая страсть спасти другихъ, чистый, искупительный порывъ. Существуетъ Корделія. Это Шекспиръ можетъ утверждать навѣрное Но не станете ли вы спрашивать: какъ можетъ существовать Яго? и почему Корделія лежитъ задушенная въ объятіяхъ Лира?-- Кое что было уже сказано о строгости Шекспира. Къ этой строгости относитя и уклоненіе отъ отвѣтовъ на всѣ подобные вопросы. Можетъ быть, невѣдѣніе мучительно? Да, оно, дѣйствительно, мучительно. Маленькія разрѣшенія этихъ широкихъ задачъ вы можете легко найти у священниковъ или у философовъ. Шекспиръ предпочитаетъ оставить васъ въ торжественномъ присутствіи тайны. Онъ не приглашаетъ васъ въ свою маленькую церковь или маленькую библіотеку, блестяще освѣщенную философскими и богословскими фонарями. Онъ оставляетъ васъ въ темнотѣ. Но вы зато окружены воздухомъ жизни. А надъ вашей головой ширится мракъ великой ночи.
Критики прошлаго столѣтія много ломали голову надъ нарушеніемъ Шекспиромъ поэтической справедливости. Докторъ Джонсонъ, со своей грубой, британской нравственностью, не могъ читать послѣднихъ сценъ "Короля Лира" и отстаивалъ исправленіе трагедіи Шекспира Наумомъ Тэйтъ (Nahum Tate), гдѣ Эдгаръ ухаживаетъ за Корделіей и для нея въ концѣ наступаетъ "побѣда и счастье". Умирать до такой степени непріятно; жить и быть счастливой женой такое высокое благополучіе. Мораль Шекспира нѣсколько суровѣе той, которую высказывалъ этотъ великій моралистъ. Шекспиръ не приноситъ въ свѣтъ никакого маленькаго нравственнаго кодекса. Всякій подобный маленькій нравственный кодексъ разлетѣлся бы въ лоскутья въ бурную ночь страданій Лира. Но Шекспиръ открываетъ господствующій надъ всѣмъ фактъ,-- что нравственный міръ царствуетъ вполнѣ независимо надъ міромъ чувственнымъ {Крейсигъ выставляетъ нравственныя теоріи Шекспира существенно тожественными съ нравственными теоріями Канта: "Мнѣ кажется, что изъ всѣхъ извѣстныхъ намъ трагедій древняго и новаго времени, "Лиръ" заслуживаетъ болѣе всѣхъ другихъ терминъ "возвышенной" въ смыслѣ, который придавалъ этому слову Шиллеръ; такъ какъ здѣсь особенно старательно представлена безусловная, царственная независимость нравственнаго міра отъ міра чувствъ; это -- трагедія безусловной обязанности (категорической внутренней принудительности), проведенная и созданная величайшимъ поэтомъ германцевъ за два вѣка передъ тѣмъ, когда величайшій мыслитель германцевъ научно вывелъ свой законъ." Kreyssig. Shakespeare-Fragen, стр. 128.}. Корделія лежитъ въ объятьяхъ Лира. "На жертвы эти вѣдь сами Боги сыплютъ ѳиміамъ!" (Кор. Лиръ. Д. V, сц. 3). Корделія могла бы возвратиться во Францію со своимъ мужемъ и жить тамъ благополучно. Но тогда бы Корделія, какъ чистая страсть искупительнаго порыва, не существовала бы вовсе. Теперь она выполнила цѣль своего существованія. Умереть не такъ тяжело. Корделія съ твердостью примирилась со своей судьбой. "Не одни мы бѣдой постигнуты за честнымъ дѣломъ." (Д. V, сц. 3). И ея жизнь и смерть сдѣлали для насъ землю прекраснѣе. Насъ удовлетворяетъ, намъ приноситъ силу и утѣшеніе одно то, что Корделія существовала, а не то, что счастливо сложившіяся обстоятельства могли бы доставить ей успѣхъ въ ея предпріятіи. Мы можемъ довольствоваться меньшей долей счастья, если мы наслаждаемся присутствіемъ прекрасныхъ, героическихъ душъ. Корделія укрѣпила солидарность человѣчества, она обогатила преданіе о человѣческой добротѣ. Каждому изъ насъ легче дышать, потому что она была женщина.
Такимъ образомъ, хотя Шекспиру не было возможности сдѣлаться благодушнымъ оптимистомъ, который весело выставилъ бы на своемъ знамени девизъ: " Все, что дѣлается,-- къ лучшему " и воспѣвалъ бы на свѣтскій или на духовный мотивъ всѣ совершенства этого міра, наилучшаго изъ міровъ, но Шекспиръ столь же далекъ и отъ отчаянія. Полное отчаяніе, которое Шекспиръ изображаетъ въ Тимонѣ, есть отчаяніе въ человѣческой добродѣтели. Такому отчаянію Шекспиръ никогда не предавался. При вступленіи въ длинный рядъ его трагическихъ произведеній, мы видимъ личность Изабеллы, которая въ глазахъ Луціо -- "небесное и святое созданіе" въ Вѣнѣ, гдѣ "кипитъ развращенье и хлещетъ черезъ край" ("Мѣра за Мѣру". Д. V, сц. 1). Въ концѣ этого ряда стоитъ Просперо и Герміона. Все зло жизни глубоко запало въ душу Гамлета:
Безсилье правъ, тирановъ притѣсненье;