Обиды гордаго, забытую любовь,
Презрѣнныхъ душъ презрѣніе къ заслугамъ.
(Гам., д. Ш, сц. 1).
Но рядомъ съ нимъ стоитъ человѣческая добродѣтель -- Гораціо, который "бралъ удары и дары судьбы", т. е. то самое зло, которое только-что перечислилъ Гамлетъ, "благодаря за то и за другое". Яго -- жадная пучина зла, "болѣе жестокая, чѣмъ океанъ, чѣмъ голодъ, чѣмъ чума". Но рядомъ съ его коварствомъ и холоднымъ нечестьемъ возникаетъ Дездемона, которая не можетъ даже вообразить себѣ что-либо, позволяющее ей допустить нарушеніе женщиною супружеской вѣрности или женской скромности. Гонерилья и Регана выгоняютъ старика въ бурную ночь; но Корделія согрѣваетъ его на своей груди.
Періодъ, когда Шекспиръ былъ занятъ созданіемъ великихъ трагедій, не былъ для него, какъ иногда представляли это, періодомъ упадка духа и мрачнаго настроенія въ его духовномъ развитіи. Правда, онъ въ это время изслѣдовалъ глубины зла, какъ онъ до тѣхъ поръ не изслѣдовалъ ихъ. Но никогда его вѣра въ добро не была еще такъ сильна и тверда. До этихъ поръ она еще не была надлежащимъ образомъ испытана Въ натянутой преданности Валентина его недостойному другу есть что-то фантастическое и лишенное реальности. Болѣе серьезная дружба Гораціо къ Гамлету глубже и естественнѣе. Порція, выказываетъ мужество, спасая отъ смерти друга своего мужа, но преданность Корделіи возникаетъ изъ источника силы, лежащей глубже въ основаніи вещей Съ каждымъ новымъ открытіемъ въ области преступленія, Шекспиръ дѣлалъ открытія и въ области непоколебимой добродѣтели. Его познанія зла и добра росли одновременно. Когда Шекспиръ весело скользилъ по поверхности жизни, игра мысли вызывала въ его душѣ живое чувство удовольствія. Блестящая рѣчь и непобѣдимая веселость Гозалинды или Беатриче, не лишенныя ни здраваго смысла, ни сердечной доброты, возбуждали въ немъ чувство ускоренной жизни. Теперь, когда онъ болѣе узналъ горе, познакомился больше со зломъ на землѣ: съ измѣной, неблагодарностью, съ жестокостью, плотскою похотью -- теперь Шекспиръ находилъ, можетъ быть, меньше удовольствія въ одномъ умственномъ блескѣ, онъ навѣрно, съ большимъ жаромъ и и преданностью относился къ человѣческой добротѣ, къ твердости характера, къ душевной чистотѣ, къ самоотверженію, къ самообладанію, ко всякой благородной чертѣ характера. Такое смягченіе и обогащеніе натуры Шекспира не могло имѣть мѣста тогда, когда его нравственный міръ еще не пришелъ въ порядокъ и когда небо и земля представлялись ему въ хаотическомъ безпорядкѣ. Если бы удовольствіе, которое ему доставляли и мужчины, и женщины, если бы его вѣра и его радость при видѣ человѣческой доброты были бы помрачены непріязнью или низкимъ злопамятствомъ, развѣ онъ могъ бы создать Гораціо и Кента, Корделію и Дездемону? Нѣтъ. Хотя сознаніе зла западало глубоко въ его душу, хотя жизнь становилась для него тяжелѣе и серьезнѣе, но онъ преодолѣлъ всякое чувство личной злобы, и въ то время, какъ жизнь для него становилась мрачнѣе, она становилась вмѣстѣ съ тѣмъ и прекраснѣе.
I.
Трагедія Отелло есть трагедія свободнаго, царственнаго существа, попавшаго въ тенета и страдающаго въ нихъ до смерти. Въ одномъ изъ своихъ сонетовъ Шекспиръ говоритъ "о какой-либо могучей натурѣ, исполненной яраго бѣшенства, натурѣ, которая слаба именно вслѣдствіе избытка своей силы." (Сон. XXIII). Отелло -- именно такая могучая натура, сдѣлавшаяся слабой отъ своей собственной силы. Есть какое-то варварское величіе и простота въ движеніяхъ его души. Онъ великодушнымъ, широкимъ взглядомъ смотритъ на вещи, не вникая ни въ какія тонкости и тайны. Онъ свободно относится къ жизни; какое-то беззаботное величіе проглядываетъ въ необычныхъ событіяхъ, опытъ которыхъ украшаетъ его жизнь, въ его воспоминаніяхъ.--
О большихъ пещерахъ,
Безплоднѣйшихь пустыняхъ, страшныхъ безднахъ,
Утесахъ неприступныхъ и горахъ,