Вершинами касающихся неба.
(Д. I, сц. 3).
-- въ воспоминаніяхъ "о всѣхъ несчастіяхъ, о бѣдствіяхъ на сушѣ и моряхъ". Какая-то особенная невинность проглядываетъ въ его преданности въ Венеціи, и это подѣйствовало на Броунинга (Mr. Browning), когда онъ создавалъ маврскаго начальника Лурію. Отелло, чужестранецъ, съ смуглымъ цвѣтомъ кожи, съ традиціями гордости въ крови, бьющей въ его жилахъ, очарованъ этимъ степеннымъ сенатомъ, этою аристократичностью образа жизни (нѣсколько сходной по колориту съ его жизнью) и этой хитроумностью морской столицы. Въ его послѣднія минуты, сквозь степную бурю собственной страсти, въ немъ возникаетъ снова это чувство безкорыстной преданности Венеціи, и даетъ ему минуту радости и гордости. Его жизнь, дѣйствительно, была горестной ошибкой; "какъ глупецъ индѣецъ", онъ отбросилъ "жемчужину, дороже всѣхъ сокровищъ его страны". Но есть одно дѣло, съ которымъ вмѣстѣ пусть воспоминаніе о немъ перейдетъ къ людямъ; одно дѣло, которое немного скраситъ эту полную уродливость и нелѣпость разсказа объ Отелло:
И къ этому всему потомъ прибавьте,
Что разъ одинъ, въ Алеппо, увидавъ,
Какъ турокъ злой, ругаясь надъ сенатомъ,
При этомъ билъ венеціанца -- я
За горло взялъ обрѣзанца-собаку
И закололъ его -- вотъ точно такъ.
(Д. V, сц. 2).