Свою судьбу и душу посвятила.
(Д. I, сц. 2).
Газлитъ (Hazlitt) вѣрно замѣтилъ: "Безуміе ея рѣшенія, настойчивость ея чувства возникли, можно сказать, изъ кротости ея натуры. Они предполагаютъ безусловное довѣріе къ чистотѣ ея собственныхъ намѣреній, полное торжество любви надъ опасеніями и совершенное сплетеніе ея существа сердцемъ и душой съ судьбой другого {Characters of Shakespeare's Plays, by W. Hazlitt, p. 62, второе изданіе.}. И это то самое существо, которое для Оттело -- "чудо, красота и ужасъ". "Нѣжный звукъ среди грубыхъ голосовъ -- любимое сіяніе, прибѣжище и наслажденіе" {"Epipsychidion." Shelley.}. Это самое существо онъ впослѣдствіи броситъ и будетъ попирать ногами.
О зелье, одуряющее чувства
Плѣнительнымъ такимъ благоуханьемъ,
Чудесною такою красотой...
Ужъ лучше бы ты не рождалась вовсе.
(Д. IV, сц. 2).
Порція была для Брута идеаломъ того, чѣмъ онъ хотѣлъ быть самъ; здѣсь было взаимное влеченіе тожественныхъ качествъ: "О, боги, дайте силу мнѣ быть достойнымъ этой благородной жены!" ("Юл. Цез.", Д. II, сц. 1). и Порція могла придти къ Бруту и требовать отъ него, чтобы онъ раздѣлилъ съ ней всѣ тревоги. Между Порціей и Брутомъ невозможны поэтому никакія сердечныя недоразумѣнія. Но для Дездемоны ея мужъ -- повелитель, которому она должна поклоняться и служить или съ которымъ, въ минуту его болѣе милостиваго расположенія духа, она можетъ дѣлить веселье, любезно возражая ему и лаская его. И Отелло съ своей стороны старается отстранить отъ своей жены всѣ тѣ грубыя непріятности, которыя ему встрѣчаются. Когда крикъ ссоры будитъ ее ночью и заставляетъ выйти на улицу, Мавръ вдвойнѣ негодуетъ на виновниковъ за то, что они нарушили ея покой и съ любовью останавливаетъ ея разспросы о томъ, что причинило тревогу:
Смотрите, и милую мою